Эля не откликнулась, и он обернулся — почему?.. Ах, да!.. Крем!.. Он должен впитаться весь, целиком и сразу… Сколько же надо женщинам терпения?.. Впрочем, смысл в женском терпении был: когда через полчаса Эля предстала перед ним в легком коротком платье, в светлых в легких туфлях, со свободно распущенными рыжими своими волосами, он невольно сравнил ее круглое нежное лицо с лицом той сахалинки, которая явилась ему пять лет назад на острове… Да, разница была… И существенная!
— Перестань на меня смотреть!
Он молча поцеловал ее.
— С балкона виден наш ресторан? Скажи… Если он далеко, я сменю туфли.
— Но ведь мы бежим на море!
— Ну и что? Все равно потом в ресторан…
Нежный невероятный запах окружил их, как только они вышли из отеля. Запах меда и спелой травы — неповторимый, колдовской, славянский запах, чуть разбавленный близостью моря… Нет, не запах, подумал Ильев. Запах — слишком грубое слово. Тут уместнее аромат — мирис… Смысл болгарского слова легко улавливался… Именно мирис… Хубава мирис… Табак, ракия, асфальт — тут действительно можно было говорить о запахе… Но мед и зрелая трава — это был мирис… И ни вавилонское смешение языков, ни отели, то вздернутые под небо, то вытянутые по пескам, ни бесчисленные бары, из которых несло ароматами нерусской кухни, не поразили Ильева так, как мирис… Хубава мирис, повторил он…
— Мы придем первые, — заявила Эля. Но она ошиблась. На берегу, именно там, где они и договорились встретиться, уже лежали на теплом песке белые, как выдернутые из глубин рыбы, Люда и Володя Гальверсоны.
— Ты бываешь когда-нибудь без бороды? — засмеялся Ильев.
— А что? — удивился Гальверсон.
— С бородой у тебя вид мефистофельский.
— А без бороды?
— Наверное, ангельский…
— Неужели? — нахмурился Гальверсон.
— Ангельский, — повторил Ильев и подмигнул Люде.
Жена Гальверсона была на полголовы ниже Ильева, но благодаря стройной фигуре казалась высокой. Чаще всего Ильев встречал Люду на лестнице, ведущей в лабораторию аналитиков, и это давало ему повод полушутя-полусерьезно утверждать, что всех красивых и веселых женщин следует встречать именно на лестнице… Решительная и веселая, будучи на два года старше мужа, Люда превратила Гальверсона немного в чудака, поощряя самые неожиданные его увлечения: то он расписывал стены своей квартиры силуэтами доисторических зверей, то строил из сухих корней пугающе разнообразные кресла, то выводил в толстой тетради графики своего настроения. Во все это Люда вносила часть своей уверенности и так же уверенно и весело родила Гальверсону двух ребят — мальчика и девочку.
— Первый ребенок, — говорила она, — это почти всегда нечаянно. Но второй — всегда по заявке! Я бы обязывала каждую женщину меньше двух детей не рожать!
Именно такие ее заявления давали повод людям, впервые видящим ее, говорить:
— Вся на виду!
Но тут они ошибались. Просто Люда умела прятать то, что по молчаливому соглашению с мужем относила исключительно к личной, к их жизни: возню с ребятишками, каждую осень хватающими ангину, ночные бдения над графикой готовящейся диссертации мужа, стирки, побелки, ремонты, сотни и сотни мелких, но неотложных, буднично скучных занятий…
— Все женщины как женщины, — переворачиваясь на спину и глядя на Элю снизу, вверх, заметил Гальверсон, — а на тебя почему-то смотреть хочется!
— Это у тебя чисто нервное, — заметила Эля. Но слышать комплимент Гальверсона ей было приятно. — А вот Сашка на меня только после полевых работ смотрит. Когда мы больше недели вместе, я для него — безразличное равновесие.
— Как это?
— Юла — устойчивое равновесие, — пояснила Люда. — Как юлу ни наклоняй, падать она не хочет. Палочка — неустойчивое. Толкни ее, она упадет. А вот шар — безразличное. Как его ни толкай, упасть он не может. Только катится… Ты взяла с собой крем?
— В сумочке…
— И запомните, — добавила Эля серьезно, — мы никуда не пойдем и не поедем, пока загар на нас не станет таким, как вон на тех турках… Быть в Болгарии и ходить белыми — это международный скандал!
Но ни Гальверсон, ни Ильев Элю уже не слышали. Они бежали навстречу тяжелым зеленовато-прозрачным валам и видели, как в прозрачной их глубине растягивались, как цветы, голубоватые тела медуз. А вверху над валами, над пляжами, над зонтиками деревьев, над геометрией белых отелей ползли ниточки взлохмаченных облаков. Даже не облаков, а нежных, лишенных плотности и сил отражений. Эти отражения делали небо серебряным, и только там, где над морем торчал узкий сегмент восходящего солнца, вода золотилась, угрожая расплавить весь мир. И, раскрыв в воде глаза, Ильев сразу уловил розовое свечение, смутно достигавшее дна, по которому суетливо ходили крошечные крабы. Огромный совершенный покой… Стоило радоваться тому, что этот отпуск они решили провести именно тут — в Болгарии.
