Люди Огненного Кольца полностью

Юрий Васильев. РЕПОРТАЖИ: «…Очень любопытным оказалось извержение вулкана Чикурачки, расположенного на острове Парамушир. Извержение сопровождалось излияниями грязевых потоков — лахар. Самый мощный из них спустился до берегов океана, пройдя почти пять километров. Такая подвижность объясняется перенасыщенностью пепла водой. Лахары вообще вещь коварная. В вулканологических бюллетенях часто можно видеть против названия того или иного вулкана крест и цифру. Это количество жертв, и чаще всего причиной жертв являются именно лахары.

Наверное, каждый человек влюбляется в своей работе вначале в нечто общее и лишь потом приходит к частной проблеме. Не удивительно, что, начав с общих наблюдений, сотрудники сахалинской лаборатории в дальнейшем в интересах своих разошлись: Г. Шпанов занялся выяснением причин образования андезитовых магм, С. Гусев — кальдерами, сложными провалами на вулканических постройках, Ю. Тасеев — ксенолитами, камнями-гостями, выносимыми лавой из недр… Роберт Фрост, поэт, в свое время писал: «Любимое мы любим без причин!» Не знаю, как с причинами, но сахалинские вулканологи свою работу любят. Я был у них. Я могу подтвердить это».

Юрий Васильев. ДНЕВНИК: «…В квартире Шпанова было так же пусто. Теперь я знал, что он не придет. И примерно знал — почему. Делать мне было нечего, а докапываться в таких случаях до глубинных пластов, — значит смещать почву под ногами других людей. Этого делать мне не хотелось. Да и к чему? Что от этого изменится?

Решение пришло само — уехать. Но, странное дело, выходя из дому, я чувствовал себя вором. Будто впрямь что-то украл и пытаюсь тайком скрыться.

Билет мне достался на ближайший борт, но он уходил через пять часов, значит, у меня было время. Я пообедал в ресторане, выпил вина.

Пойду к Дине, пришло в голову. Пойду к Дине и скажу: «Милая, прости. Я всегда был виноват перед тобой, даже когда ни в чем не был перед тобой виноват». Пойду и скажу: «Милая, вот цветы. Они для тебя. Помнишь, какие цветы я таскал тебе в Томске? Те цветы были совсем другие, но ведь и мы были другие, правда?»

Ты пьян, сказал я себе. Незачем заглядывать в чужую жизнь, тем более без особой надобности. Об этом тебе уже намекнули. И вообще — чего еще?..

Ну мало ли чего! — возразил я себе. Чего человек вообще хочет?.. Приду и скажу: «Милая, ты правильно сделала, отвязавшись от меня. Милая, ты угадала — я не вышел в лидеры».

Нет, решил я, это прозвучит грубо.

Надо войти молча, торжественно поцеловать Дину в висок, а цветы положить на стол или отдать в руки. И так же молча, торжественно выйти. И поздравлять ни с чем не нужно. Для поздравлений другие есть времена. И времен этих еще будет много — полная жизнь. Вычеты несущественны…

Я поймал себя на том, что торчу в подъезде Дининого дома.

Решившись, шагнул.

Но что я скажу?

Что, встретившись с юностью, не узнал ее? Что, встретившись с юностью, увидел ее неповторимость?

Ладно, я промолчу… Ни честолюбием, ни славой природа меня не наградила… Войду, сяду и помолчу… Молчать я умею… Наверное, молчаливым я и был необходим этому миру…

Я позвонил.

И опять появление Дины было нереальным. Я опять узнавал и любил ее — волосы, глаза, почти незаметный шрам на подбородке. И когда она впустила меня в коридор, я подумал — Томск! Мы в Томске! А это Лагерный сад, и мы с Диной вернулись в Томск!

— В воду! — приказала Дина. — В воду, пока ты хоть на это способен! — И бросила мне полотенце.

Поверженный, я напустил в ванну воды, разделся и погрузился в щекочущее тепло. Пахло хвойным настоем, пена вокруг меня отливала голубизной. Я внезапно устал. Даже в смысл красивых рекламных листков, приколотых под зеркалом, вникнуть не мог. Там говорилось об аэрозолях. О том, что они, оказывается, очень нужны для лица и тела. Что не надо теперь отвинчивать крышку и что нет теперь опасности разбить баночку. Хорошая штука, этот аэрозоль!

Дверь приоткрылась.

— Не смотри!