Утро пришло такое неожиданное, что Ильев проснулся раньше птиц. Дверь на балкон была открыта, в широкую щель между портьерой и косяком видны были зеленые огни над отелем «Дунав». Чуть ниже бугрились верхушки огромных яворов. И, рассматривая их, Ильев вспомнил лес на реке Глушь. Тот лес был мертв. Голые сучья не мешали ни ветру, ни дождю, только человеку мешали — царапались, били в лицо, цеплялись за одежду. Лес умер давно, когда реку в нижнем течении запрудило оползнем и вода затопила низины, превратив долину в гиблое, дурно пахнущее болото. Собственно, все это уже нельзя было называть лесом — ободранный, голый скелет… Прогнившие насквозь трухлявины угрюмо возвышались над ржавыми кочками. Иногда вдали глухо ахало, раздавался жирный всплеск, чавканье — это рушился мертвый ствол, выжимая из болота вязкую грязь.
Когда сумерки укрыли тропу, Ильев развел костер. Сахар кончился, чаю хватило на ползаварки, но Ильев не жалел, что не ушел в поселок вместе с рабочими. Ничего интересного он, правда, на редких выходах не нашел, но зато знал — возвращаться в эти места не имело смысла.
Ветки потрескивали, дымили, на уши давила темная тишина. Ни зверь, ни птица ее не нарушали, и занудливый звон комаров только подчеркивал это. Когда Большая Медведица легла по горизонту, Ильев расстелил палатку, бросил на нее спальный мешок. Небо было такое звездное, что дождя можно было не ждать, а сон пришел сразу. Прерывистый, неспокойный сон. Но именно прерывистость сна, его тревожность и помогли Ильеву вовремя уловить тот длинный пугающий скрип, что издает падающее дерево. Полусонный, он успел рвануться, откатиться в сторону, и все же тяжелый ствол накрыл его, в нескольких местах пропоров сучьями спальный мешок. Секундой позже пришел страх, что болотный ковер не выдержит и прямо в лицо густо выдавится пузырь зловонной грязи… Но ковер выдержал. И, переводя дыхание, Ильев заставил себя лежать спокойно. Сырой мох щекотал ухо и щеку, на пояснице стоял слон, и ни от мхов отодвинуться, ни из-под слона выползти Ильев не мог — руки и ноги спеленало пригвожденным к кочкам мешком. Ильев только голову смог повернуть… В холодных голых сучьях путалась такая тусклая, такая неживая, такая сумеречная луна, будто мир окончательно опустел… И, выругавшись, Ильев начал искать опору для более или менее свободной левой ноги. Опора нашлась — толстый сук… Медленно, сантиметр за, сантиметром, как зубную пасту из тюбика, Ильев выдавливал себя из ловушки. Освободились плечи, потом рука… Исцарапанный и злой, Ильев выскользнул из мешка, прополз под возвышающимся над ним стволом и увидел, что дальний конец дерева, попавший в угли полупогасшего костра, тлеет. Зябко поведя плечами, Ильев погасил огонь, вытащил из-под завала порванный мешок и палатку и, хотя ночь все еще прикрывала тропу, отправился по извилистому берегу реки Глушь к поселку.
Но настоящий страх он испытал именно в поселке, увидев под кривыми стволами деревьев играющих в футбол ребятишек. Мяч бился о деревья, любой удар мог повалить деревья на ребятишек. Двумя руками Ильев вытащил из-под дерева упирающегося вратаря, но мальчишки загалдели с таким раздражением и обидой, что он невольно остановился. Эти деревья не собирались падать. На них была самая настоящая листва. Они были живые! По ним можно было лазить, ломать сучья, качаться на ветках, а порезы на коре пахли смолой и соком…
— Ты спишь? — спросила Эля из комнаты.
— Нет.
— Мне холодно…
Ильев не ответил. Он все еще был там, на реке Глушь.
— Расскажи мне о городе, в который вы собрались с Володей, — попросила Эля.
— Это Несебор.
— Я знаю его название.
— Это Несебор… — повторил он.
— Ты как заигранная пластинка! — обиделась Эля. Такие вспышки были для нее не редкость, и Ильев повернулся к ней. Он не хотел, чтобы в течение всего дня она хмурилась, нервничала, всем своим видом выказывая жуткую непреклонность.
— Несебор, — примирительно повторил он. — Очень древний городок, построенный еще чуть ли не римлянами. Там сохранилось много храмов… Да ты и сама все это увидишь, как только решишь, что достаточно загорела.
— А может, вы тоже поваляетесь на пляже? А дня через два поедем в Несебор вместе.
— Эля! — просительно воскликнул он.
Она встала и прошла к зеркалу. Она все еще обижалась. Волосы под щеткой трещали, вставали дыбом, Эля не могла с ними справиться. И со смешанным чувством ласки и раздражения Ильев подошел к Эле и приложил свои ладони к волосам. Волосы сразу успокоились и легли прежними, послушными прядями.
— Где ты этому научился?
— Подсознание, — хмыкнул он, чувствуя, что Эля оттаивает.
Автобус катился между высоких дюн. Занимали его в основном туристы из Харькова. Были, правда, немцы и венгр. Но ни на тех, ни на других Ильев и Гальверсон не обращали внимания. Попросились в автобус, их пустили — что еще нужно? Даже гид Снежана, ничуть не отвечающая своему имени, черная, худенькая, живая, не очень их заинтересовала, уж очень интересно и красиво было за окном.
