Тем не менее, по словам Грэма, в ходе переговоров с Кремлем администрация США задавала неприятные вопросы о процессе над Ходорковским и об экспроприации ЮКОСа.
— Но тогда в США не акцентировали внимание на внутренних делах России.
Как утверждал Грэм, в тот момент еще не было ощущения, что Россия отходит от демократического курса, а попытки Путина восстановить власть государственного аппарата после хаоса эпохи Ельцина не выглядели опасными. Вынужденный отъезд медиамагнатов Гусинского и Березовского, а также возвращение государству телеканалов воспринимались как внутренние разборки. Как сказал Грэм, ни Березовский, ни Гусинский не выглядели поборниками демократии — они использовали свои медиаимперии для продвижения собственной повестки. Однако Ходорковского относили к иному классу олигархов — особенно с тех пор, как он избавился от имиджа барона-разбойника, начал внедрять продвинутую систему корпоративного управления, а также договариваться с США о продаже компании.
— Но для администрации это было не столь важно и не могло стать причиной пересмотра политики в отношении России и отзыва договоренностей.
По сути, американское правительство бросило Ходорковского на съедение волкам — это все, что он получил за все свои попытки наладить связи с США.
Впрочем, для мировых инвесторов, веривших в рыночную трансформацию России, арест Ходорковского и последующий захват его компании значили нечто большее. С момента ареста олигарха и замораживания 44 % акций ЮКОСа они пристально следили за компанией, пытаясь угадать, станет ли суд над Ходорковским инструментом ее демонтажа. ЮКОС был лидером добычи нефти в России, а ее объемы превышали объемы Кувейта. Он стал самым известным брендом страны, первым открыл двери западным инвестициям, и любые нападки на компанию со стороны государства могли свидетельствовать о потенциальных широких пертурбациях рыночных реформ. Инвесторы боялись, что чем дольше Ходорковский останется в тюрьме, тем выше риск того, что компанию заберут силовики, а это, в свою очередь, обрушит поток инвестиций в российский рынок. Они опасались повторения истории с НТВ Гусинского, в частности, того, что заключение Ходорковского будет использовано для отъема его доли — такая тактика применялась людьми Путина из КГБ еще в Санкт-Петербурге. Несмотря на высокие мировые цены на нефть и растущую экономику, за год российский фондовый рынок откатился назад, а с пикового момента предыдущей осени акции ЮКОСа потеряли более половины своей стоимости. Ближайший партнер Ходорковского Леонид Невзлин предложил акционерам «Менатепа» передать контроль над ЮКОСом государству в обмен на «освобождение заложников», пояснив, что лишь озвучил то, что услышал от посредников, специализирующихся на подковерных сделках.
Но Кремль и слышать не хотел о подобных предложениях, одновременно пытаясь удержать западных инвесторов и Запад на своей стороне. Люди из КГБ понимали, что теперь нужно продумывать каждый шаг. Процесс над Ходорковским и обвинения в мошенничестве и уклонении от налогов должны были выглядеть легитимными и служить весомым и приемлемым для Запада оправданием для захвата ЮКОСа. В те дни окружение Путина все еще опасалось последствий международных судебных разбирательств. Приходилось доказывать, что Россия стремится к интеграции с глобальными рынками, к тому же оно понимало важность западных инвестиций для дальнейшего восстановления экономики. Российскому государственному капитализму надо было расширяться и просачиваться на Запад, но при этом не выглядеть угрозой.
Вместо того, чтобы просто забрать у «Менатепа» доли ЮКОСа, государственные мужи развернули настоящую правовую кампанию. Суд над Ходорковским стал лишь эпизодом в акции отрубания хвоста по кусочкам и ознаменовал собой начало чудовищной трансформации: отныне жестко контролируемые судебные решения и сама судебная система использовались силовиками как прикрытие для экспроприации активов.
По сути, в 1990-х годах передел имущества был игрой без правил, и это существенно облегчало процесс. В те времена олигархи, включая Ходорковского, то и дело подтасовывали карты и фальсифицировали результаты приватизации, грубо попирая права миноритарных инвесторов и других правообладателей. Фактически они действовали в правовом вакууме, а государство в силу своей слабости не могло обеспечить соблюдение законов. Судебная система и правоохранители были коррумпированы. Но теперь люди Путина развернули ситуацию на сто восемьдесят градусов. В случае с Ходорковским судебные решения были, по сути, продиктованы Кремлем. Дело велось с многочисленными процессуальными нарушениями, законы применялись выборочно и часто задним числом. Вместо того, чтобы укреплять законность и не повторять ошибок прошлого, союзники Путина просто воспользовались положением во власти и монополизировали беззаконие.
