В переулке я ничего подозрительного не заметил. На площади зашел в булочную, взял там городской батон, килограмм песку и пачку чаю. Подальше, в гастрономе взял в мясном отделе пару сырых антрекотов, отстоял небольшую очередь в молочный отдел за маслом и каким-то сыром, подумал и купил бутылку белого вина, да еще мне пришлось вернуться за сигаретами. На все у меня ушло минут двадцать.
Возвращаясь дворами, я подумал, откуда они могли знать, что Торопов скоро придет? Проследили его до вокзала? Тогда почему не схватили по пути туда и зачем заходили? Чтобы выяснить, нет ли там кого? Теперь, не найдя у него ключей, они должны понять, что он не один. Да, для блондиночки это место тоже опасно.
Блондиночка на этот раз сначала отозвалась из-за двери, и я похвалил ее за это.
— Это вам на сегодняшний день, — сказал я, доставая продукты, — а завтра мы увидимся. Я думаю, что вам вообще не нужно здесь оставаться. Я придумаю что-нибудь другое.
Она смотрела на меня, как на Артура Грэя: кажется, она действительно здорово проголодалась.
— Даже вино, — сказала она. — А зачем вино?
— Успокаивает нервы, — сказал я.
— Я сейчас поджарю бифштексы.
— Это антрекоты, — сказал я. — Жарьте только себе. Мне надо идти. Устраивать свои и ваши дела. Кажется, они становятся общими. Я вам оставлю на всякий случай свой телефон. Даже, пожалуй, два. Если что-нибудь произойдет, позвоните, но в этом случае звоните лучше из автомата.
— Что? Разве могут прослушивать?
— Могут, — сказал я, вспомнив, как сам это делал.
Я взял с подоконника конверт с хрупкой блондинкой.
— Закройте за мной, — сказал я. — И на засов тоже.
Ноги следователя — одна на другую — далеко торчали между двумя тумбами письменного стола, а головы почти не было видно из-за стопки грязно-белых папок. Он подтянул ноги и появился над папками, потянулся.
— Почти не спал, — сказал он. Не вставая, через стол пожал мне руку. — Ну что, есть какие-нибудь новости?
Я взял со стола мутный графин, налил в стакан воды, поболтал стаканом, выплеснул воду в окно. Налил, отпил несколько глотков тепловатой учрежденческой воды. Следователь пододвинул мне свою «Шипку», подождал, пока я закурю.
— Ну, — сказал он. — Будете рассказывать или, по своему обыкновению, слушать?
— Ни то, ни другое, — сказал я. — Сначала хочу вас кое о чем попросить. Узнайте, пожалуйста, через своих, не появлялся ли последнее время на черном рынке фенамин.
— Как вам это удалось? — сказал следователь.
Он смотрел на меня с удивлением и восхищением. Потом восхищение на его лице сменилось недоверием.
— Как вам удалось? — повторил он уже с этим выражением.
— Что удалось?
— Бросьте ваши фокусы, — сказал следователь, — я же вижу, что вы знаете гораздо больше, чем говорите.
— К сожалению, меньше, чем мне надо, — вздохнул я. — Вы хотите сказать, что у покойника нашли в кармане следы фенамина?
— Да. Но откуда вы знаете?
— Я не знаю, — сказал я, — я предполагаю.
— Хорошо, — сказал следователь. — Где вы нашли фенамин?
Я рассказал ему о своем визите к Вишнякову, об инъекции фенамина и о разговоре с ним, исключив тему Людмилы.
— Бесплатно? — с сомнением сказал следователь. — Вы думаете, он говорит правду?
— Не знаю, — сказал я. — Поэтому я и просил вас выяснить о фенамине.
— Уже выяснял, — сказал следователь. — Нет, — сказал он. — Последнее время фенамин нигде не появлялся.
— Тогда, похоже, что он не лжет. Видимо, этот фенамин доставали специально для него. Интересно, зачем, если обычно он употребляет безобидную травку? Он говорит, что под этим стимулятором может писать бесконечно, но кому это нужно, если он сам косвенно признался, что результат получается нулевой. Я бы понял, если бы его заставляли выполнять какие-то заказы, но в таком состоянии он и сам собой не способен управлять. Так зачем кому-то бесплатно носить ему эту отраву? Не вижу иной цели, кроме как свести его с ума.
— А как вы вообще вышли на этого Вишнякова?
— Я не искал его специально, — сказал я, — я не думал, что он связан с кем-нибудь из наших фигурантов. Просто подумал, что в богеме должны ходить наркотики — знаете, Бодлер, Хаксли, Джими Хендрикс... А рынок один, художник, употребляющий наркотики, может знать не меньше любого другого наркомана. Но обычные наркоманы часто имеют уголовное прошлое или уголовные связи, они недоверчивы и подозрительны. С художником проще.
— Не убедительно, — сказал следователь, — но продолжайте.
— А что продолжать, — сказал я. — Был у одного художника. Тетерина. Опять-таки хотел попросить вас навести о нем справки. У меня такое впечатление, что он тоже отбывал срок в одной колонии со Стешиным.
— Что значит «тоже»? — спросил следователь. — Ведь я еще ничего не говорил вам об этом...
— Зато он мне сказал, — перебил я его. — Я предположил, что он сидел со Стешиным, а он сказал, что это ни о чем не говорит. Можно считать это подтверждением? А теперь я предполагаю такую же возможность и для Тетерина.
— Почему вы так думаете? — спросил следователь.
