— Эту девочку зовут Людмила? — спросила она. — Я Людмила. Погоди, — она подумала. — Она выбежала оттуда из парадного прямо сюда, в садик, вот на эту самую скамейку, села тут и сидела. Я еще подумала, что она тебя ждет. Я вас здесь несколько раз видела вместе. А тут я гляжу — она нервничает. Сначала сидела, все оглядывалась то туда, то сюда, а потом вдруг как вскочит и смотрит туда, в нашу сторону — мы там стояли. Она оглянулась туда, а оттуда, из подворотни выходят эти двое: один не очень заметный, а второй прямо-таки страшилище. Глазки маленькие, злобные, лоб низкий, почти нет, ручищи до колен — очень неинтеллигентный. На нем такая белая куртка с надписью на спине — я это потом увидела, — а ноги короткие и кривые. И прямо к ней, а она дрожит, смотрит — мне аж жалко стало. Эта обезьяна как махнет через решетку и вперед. И второй тут, и поволокли. А тот третий, это он у них за главного, он стоял в тени, в подворотне, и курил. Я своих парней за руки дергаю. Парни, говорю, надо что-то делать. А Стас говорит: «Чтоб и нас повязали?» Здесь все время кого-нибудь вяжут — место такое, — но я чувствую, тут что-то не то — менты так не берут. А там, в переулке, недалеко, у них тачка стояла. Девочка упиралась, звала на помощь, да где ей против таких амбалов... Затолкали в тачку и отвалили. А тот прошел через двор в переулок, еще там постоял, посмотрел вслед, а потом ушел. Ребята решили — мент, но, по-моему, не похож.
— Как выглядит? — спросил я, хотя уже представлял, как он выглядит.
— Лица я не разглядела, — сказала она. — Одет элегантно. Как ты: светло-серый костюм, так... — она пожала плечами. — Высокий, спортивный... Ты думаешь, милиция? — спросила она.
— Нет, это не милиция, — с трудом ответил я. — Это бандиты.
Я снова схватился за голову, потому что острая, короткая боль опять стрельнула от темени вниз.
— Когда это было? — спросил я.
— Минут сорок, наверное. Что с тобой? Э-э-э, да тебя, видно, стукнули по голове? — догадалась она.
Внезапно и сильно к горлу подкатилась тошнота. Я отвернулся, перевесился через спинку скамейки и меня вырвало. Я немного подождал, потом вытащил из кармана платок и вытер губы. Разгоняя плывущие перед глазами пятна, помотал головой.
— Здорово, наверное, тебе досталось, — сказала девушка. — Кто это тебя?
— Я сам упал, — сказал я. — А какая машина?
— Я не знаю, — сказала девушка. — Она в переулке стояла. Я только слышала, как она кричала, а потом хлопнула дверца, и тачка отъехала. И все.
— И все, — повторил я. — Это все.
Я встал, взялся за свой атташе-кейс, но не удержал равновесия и снова сел.
— Давай, я помогу тебе, — сказала девушка. — Вставай.
Поддержав меня за талию, она помогла мне встать, взяла у меня атташе-кейс.
— Ничего, — сказал я. — Сейчас, — я собрался и довольно самостоятельно, хотя и сопровождаемый девушкой, пошел к воротам. Переулок был пуст, кое-где светились какие-то окна. Я посмотрел на темные окна Людмилы. Можно было зайти, поставить чаю, послушать Токкату и фугу ре минор... Это было все. Наши разговоры, казавшиеся тогда какой-то далекой фантастикой, вдруг приобрели жуткую реальность, но эта реальность сама была фантастична, она заключалась в отсутствии. Я с тоской и ужасом подумал, как неуловим может быть факт.
— Что ты теперь будешь делать? — спросила девушка.
Я не отвечал.
— Вот что, — сказала она. — Раз это не менты, я тебе советую добраться до них и потрясти как следует.
— Хорошая мысль, — сказал я. — Если б я знал, как до них добраться.
— А ты не знаешь?
— Нет.
— Послушай, — сказала она. — Я здесь все время кручусь. Может быть, я что-нибудь услышу, а может быть, кто-нибудь из ребят знает этого урода. Ты появляешься здесь?
Я достал записную книжку.
— Запиши здесь, — сказал я. — Позвони, если что-нибудь услышишь.
Я продиктовал ей свой телефон и попросил вырвать листок.
— Я тебе позвоню, — сказала она, — как только что-нибудь узнаю, милый.
Минут пять мы простояли в конце длинного хвоста на стоянке такси, но потом, увидев, что это безнадежно, ушли на трамвайную остановку. Это было даже лучше, потому что в машине меня, наверное, снова стало бы тошнить.
Темнота и теплая сырость обволокли меня, но, как ни странно, здесь мне было легче, чем на улице. Скользя рукой по медным перилам, я осторожно поднимался, каждым шагом нащупывая разворачивающиеся ступени винтовой лестницы, пока наверху не забрезжил тусклый электрический, специфически лестничный свет. И раньше, когда мне приходилось подниматься вечером по черной лестнице, у меня всегда возникало ощущение неуютного сна, сейчас это ощущение многократно усилилось от той тупой и тяжелой эйфории, в которой я уже два часа пребывал. Бесконечный, почти вертикальный подъем по лестнице моего дома сейчас казался мне продолжением ирреального, жуткого сна, в котором известие о похищении Людмилы было получено неизвестно откуда, просто такое знание, какое бывает во сне.
