— Я не хотел, чтобы вы изменили свое поведение, — сказал Ларин. — Если бы они увидели, что вы перестали их искать, они бы не обнаружили себя здесь. Ну, вы понимаете.
— Да, — сказал я, — но не я один их искал.
Я подумал, что если бы мы договорились с Людмилой. Впрочем, теперь это, кажется, уже не имело значения.
— Похитители задержаны? — спросил я.
— Задержаны, — сказал доктор, — но пока неясно, кто за этим стоит. Так что попытка может быть повторена.
— Ну, если мы запустим препарат в производство...
— Не только препарат, — сказал доктор. — Сам по себе препарат не так уж важен для них. Его, в конце концов, можно заменить и другим. Им важней мои рабочие материалы.
— А что это за материалы, доктор?
— Ну, разное. Истории болезней; энцефалограммы; рентгенограммы, регистрирующие морфологические изменения; магнитозаписи бесед с пациентами — многое.
Я сунул руку в карман, достал смятую пачку.
— Потерпите с этим, — сказал доктор. — Вам сейчас не стоит курить.
Я встал с дивана. Что-то привлекло мое внимание. Вернее, что-то заставило меня сосредоточиться, но я сначала не понял, что. Потом на стене из расплывчатых, меняющихся пятен постепенно организовались передо мной чем-то знакомые мне лица. Чем-то они раздражали меня. Или не раздражали, а понуждали вспомнить о чем-то срочном и очень важном, и в другое время я бы сразу вспомнил, но сейчас мне понадобилось изо всех сил напрячься, чтобы понять, что дело здесь не в каких-нибудь ассоциациях, а самом авторе этой картины. На самой же картине была изображена небольшая компания совершенно лысых мужчин, очевидно, рассуждавших о чем-то между собой, судя по их оживленной и чрезвычайно многозначительной жестикуляции. Предмет их разговора был неизвестен, и это делало картину интригующей и странной. Но сейчас меня больше интересовал художник, чью фамилию я теперь связал в памяти с этой картиной. Фамилия была Торопов.
«Мне следовало раньше спросить доктора о нем, — подумал я, — хотя вряд ли это что-нибудь мне бы дало».
Все же теперь, хоть и с опозданием, я спросил доктора о нем.
— Торопов? — сказал доктор. — Очень талантливый художник. Один из самых лучших, но сейчас вас, наверное, не это в нем интересует?
— Ну, оклемался? — услышал я голос Прокофьева и обернулся.
Прокофьев, остановившись в дверях, с тревогой смотрел на меня. — Как голова?
— Работаешь? — спросил я.
— Да уж работаю, — Прокофьев тяжело усмехнулся. — Не спрашиваю тебя, как ты сюда попал, потому что я это знаю.
Он сел на канапе, где до этого сидел я, достал платок и вытер им лицо.
— Ну что? — спросил доктор, повернувшись к Прокофьеву.
Прокофьев молча достал пачку, принялся разминать сигарету.
— Простите, доктор, — сказал я. — Не могу ли я воспользоваться вашим телефоном?
— Разумеется, — доктор кивнул на дверь и снова повернулся к Прокофьеву.
Я вышел в прихожую, набрал номер. С дурным предчувствием считал далекие длинные гудки. На шестом Людмила сняла трубку.
— Алло!
В ее голосе очень явно звучала тревога.
— Людмила? Это я. Я звоню тебе из квартиры доктора Ларина.
— От Ларина!
Это была уже паника.
— Тебя это удивляет?
— Как ты туда попал?
— Все меня об этом спрашивают, — сказал я. — Видел здесь Вишнякова — ты его знаешь, и еще какого-то «гориллу» — ты его не знаешь, и того типа в светло-сером костюме, который всем этим заправляет. Был еще один на синей «двойке», — с нажимом сказал я. — Такая машина, номер семьдесят два двенадцать.
— Что там случилось? Где они? — быстро спросила Людмила.
— Кто именно?
— Вишняков, — сказала Людмила.
— Не знаю, — сказал я, — пока не знаю. Меня оглушили. Я только что пришел в себя.
Она, кажется, даже не заметила того, что я ей сказал.
— Я ждала звонка, — нервно сказала она. — Никто не позвонил. Я страшно беспокоюсь.
Я стиснул зубы от внезапной и резкой головной боли.
— Что здесь случилось? — через силу спросил я. — То есть что должно было случиться, потому что, я вижу, случилось что-то другое.
— Там... — я чувствовал, что она не решается сказать. — Я ждала звонка. Нет, это провокация. Это ловушка. Они заманили... Они подставили Вишнякова, — она опять заколебалась. — Приезжай скорее! — наконец выдохнула она. — Приезжай, я все тебе расскажу. Потому что теперь... Потому что теперь я одна это знаю, и если что-нибудь случится... Скорей...
— Хорошо, — быстро сказал я. — Жди меня. Только запрись. И окно в кухне запри тоже. Никому не открывай. Я позвоню особым образом: один длинный и три коротких. Запомни: один длинный и три коротких. И никому ни на какие другие звонки не открывай, даже не подходи к дверям. Все ясно?
— Да, да! — сказала Людмила. — Только ради Бога приезжай скорей. Не медли. Все.
Частые короткие гудки равномерным пунктиром понеслись из трубки, и я не сразу сообразил, что нужно положить ее на рычаг. Я повернулся как раз, чтобы пожать руку Прокофьеву, когда он вышел из комнаты.
— Мне пора, — сказал он. — Советую тебе отлежаться. Возможно, я завтра зайду к тебе.
— Боюсь, что это необходимо, — сказал я. — Выйдем вместе, посадишь меня на такси.
