— Нет, — сказал я. — Совсем нет. Она меня сильно удивила. Трудно даже сказать, знала ли она, что может кого-то оскорбить. Видите ли, та роль, которую она играла... Но может быть, она не играла никакой роли. Если нет, тем страшней. Тогда все совпадает. Без остатка. То есть ничего не остается. Тогда это документ. Впрочем, я не знаю, как это на самом деле назвать. Я не уверен в том, была ли она искренна. То есть была ли она собой. Я хотел вернуться к одному только лицу. Потому что это была женщина с лицом врача. Нет, сестры милосердия. Я так ничего и не понял.
«Это какая-то патология, — подумал я. — Рассказать кому-нибудь — будет смеяться. У нее было лицо сестры милосердия — ничего другого я не могу придумать».
Я достал носовой платок. Было все еще очень жарко.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала она.
— Я сам едва понимаю, — сказал я, — но может быть, о вас.
В двух окнах третьего этажа напротив одновременно зажегся тусклый свет. Я спросил ее, видела ли она когда-нибудь картины ада, то есть картины, на которых изображен ад.
— Да, конечно видела, — сказала она. — Но почему вы спросили об этом?
Я спросил ее о чувствах, которые они у нее вызывают, но она не смогла мне определенно ответить. Я спросил ее, что, может быть, это не только страх, но что-то еще. Что-то еще, что привлекает, захватывает, затягивает, соблазняет, — но это я ей сказал. Оно становится твоим, сказал я, не факт, а конкретнее факта, за пределами факта. То, во что трудно поверить и без чего не можешь жить. Она согласилась.
— Да, — напряженно сказала она, — да. «Искушение Святого Антония», да, это последний соблазн.
— Вот именно, — сказал я. — Именно последний соблазн. Последний, когда уже нечем искусить. Там, где бессильно наслаждение, и вдруг — ужас. Испытать наслаждение в ужасе. Тогда, может быть, праведники потому бегут наслаждения, что истинный ужас заключается именно в нем?
Я увидел детский страх в ее глазах.
— Вы хотите сказать, что эта женщина...
— Да, она захватила настолько, что ей невозможно было верить. В это нельзя было верить, а без этого... без этого все не имело смысла, — сказал я.
— И это был ад? — наивно спросила она.
— Что? Ад? — я засмеялся. — Нет, вы не так меня поняли, — сказал я. — Вы поняли меня слишком прямо. Я просто привел пример. Боюсь, что неудачный, — сказал я.
— Нет-нет, я вас поняла, — быстро сказала Людмила. — Вы хотите сказать, что ваши чувства к той женщине...
— Нет, вы меня не поняли, — нетерпеливо сказал я. — Там была не любовь, только жуткое любопытство. Если вы увидите портрет на стене, снимок на афишной тумбе, ведь вам безразлично. Для вас это не живой человек, человек без плоти и крови, просто лицо. Ведь так?
— Так, — неуверенно сказала Людмила.
— И для меня это так, — сказал я. — Нужно нечто большее, чтоб оживить даже живого человека.
Я подумал, зачем я несу весь этот вздор. Ведь ей все равно не понять, мне самому не понять, хоть я и пытаюсь всю жизнь.
— А вообще, — сказал я, — это просто попытка применить архетип Кандавла к Тристану. Вольная импровизация на классические темы.
Она сказала, что я просто ухожу от разговора, как будто боюсь сказать слишком много.
— Я и так много наговорил, — сказал я. — А о чем разговор? О том о сем?
— Вы не верите мне, — печально сказала она.
— Но вы же все время лжете.
— Я не лгу. Вы просто боитесь узнать правду, — сказала она.
— Вы можете сказать ее мне?
— Могу.
Людмила посмотрела на меня и в ее глазах я увидел обреченность.
— Не надо, не говорите, — сказал я.
Мы молчали.
— Дайте мне сигарету, — попросила Людмила.
Сумерки сгущались. Противоположной скамейки не было видно на фоне кустов. Несколько окон бледно светились напротив. В тишине где-то послышался всплеск — наверное, там что-то выплеснули из окна.
— Не будем говорить о правде, — примирительно сказал я. — Правда, не будем.
— Не будем, — облегченно согласилась Людмила.
Мы молча курили. Внезапно я подумал, что, и в самом деле, боюсь узнать правду. И не просто боюсь, не вообще, а боюсь узнать ее именно от этой хрупкой блондинки. Но почему я так уверен, что она что-то знает?
Людмила осторожно коснулась моего плеча.
— Вы совсем не такой, каким хотите казаться, — сказала она участливо и нежно.
— О, конечно, я совсем не такой, — бодро согласился я, обнимая ее за талию, а сам подумал, что я как раз хочу казаться таким, каков я есть, только она все равно принимает меня за кого-то другого.
Она положила голову мне на плечо, и я почувствовал прохладный запах ее духов. Знакомый запах, слабый, едва уловимый, но я уверен, это были те же самые духи. Моя рука лежала у нее на талии, она взяла ее и поправила так, чтобы было удобней. Это движение было спокойным, естественным, даже как будто привычным, каким-то домашним, но меня это не возмутило.
Мы сидели, не было никакой напряженности, мимо нашей скамейки продефилировала блондинка в сногсшибательной «мини». Нас это не трогало. Людмила ровно дышала у меня на плече, так что мне показалось, что она спит.
