Но Людовику спешно требовалось захватить какой-нибудь крупный город, чтобы реабилитироваться после поражения под Сент-Омером. Эден или Аррас? Аррас, похоже, пока не по зубам, лучше Эден. Между делом Шатильон и Лафорс взяли 9 августа замок Рента, где оказались большие склады боеприпасов. Людовик велел его разрушить и поехал дальше на север, в Абвиль. Оттуда он посылал своим маршалам противоречивые приказы: сначала велел им явиться к нему; через два дня передумал: их присутствие нужнее в войсках, так что если они выехали, пусть возвращаются обратно; в тот же день новый гонец повез письмо, в котором говорилось, что все беды от разобщенности, армии должны слиться в единый кулак, а военачальники будут командовать по очереди, по старшинству…
Кардинал де Лавалетт, недовольный тем, что его сняли с поста главнокомандующего Фландрской армией, заменив Шатильоном, уступил свою новую должность командующего корпусом маршалу де Брезе, который, получив приказ привести войска во Фландрию, отправился в Абвиль в полной уверенности, что дядя-кардинал сразу же назначит его главнокомандующим, прогнав Шатильона и Лафорса, не оправдавших его ожиданий. Однако Ришельё был в первую очередь государственным деятелем, а уж потом дядей; стараясь не обидеть родственника, он всё-таки дал ему понять, что командовать будут все трое. Ах вот как? Де Брезе собрал своих офицеров и объявил им, что слагает с себя командование, назначив вместо себя полковника Ламбера, после чего уехал, не испросив разрешение ни у короля, ни у кардинала. Чтобы прикрыть этот конфуз, Ришельё объявил, что маршал внезапно занемог и получил позволение отправиться лечиться на воды…
Уже было принято решение осадить Эден, но тут кардинал-инфант нанес крупное поражение принцу Оранскому (21 июля), и на голландцев, которые должны были совершить отвлекающий маневр, рассчитывать уже не приходилось. Осада грозила стать долгой, трудной и с непредсказуемым исходом. Поэтому кардинал свернул все планы, предложив ограничиться осадой городка Ле-Катле в Пикардии, с 1636 года находившегося в руках испанцев.
В это время королева-мать вдруг решила напомнить о себе. Хлеб чужбины оказался горек: после первых успехов французской армии всех брюссельских эмигрантов подозревали в шпионаже и подвергали обыскам. Мария Медичи не стала исключением: ее дом перерыли с погреба до чердака, даже перебрали поленницу дров в поисках спрятанного оружия. Ее загородные прогулки вызывали подозрения: а вдруг это тайные свидания с резидентами Ришельё? Ей предложили отпустить часть французской прислуги. Но самое страшное — ей урезали пенсию. А что тут удивительного? В стране война, лишения терпят все… Королева была возмущена до глубины души: она — не все! 10 августа она выехала из Брюсселя, не простившись с кардиналом-инфантом, — якобы в Спа, однако забрала с собой всю мебель, сундуки, картины и прочий скарб. За Лувеном она неожиданно свернула на север и въехала в Голландию, союзную Франции и враждебную Испании.
Чтобы объяснить свой поступок, королева-мать велела напечатать и распространить два манифеста. В первом она заявляла, что уже не чувствовала себя в безопасности, ее жизни угрожали «народные волнения», исподволь разжигаемые испанскими властями; во втором утверждала, что своим отъездом решила поспособствовать мирным переговорам между Францией и Испанией, устранив, как сказали бы сегодня, главный раздражитель — свое присутствие на вражеской территории. Слова, слова, слова… Просто ее надежды вернуться во Францию в обозе завоевателей-испанцев давно рухнули. Кроме того, маркиз де Монгла в мемуарах сообщает любопытную подробность: Марии было предсказано (она всё еще якшалась с гадалками и предсказателями), что ее сын недолго проживет после рождения наследника, и королева-мать торопилась вернуться, чтобы оттеснить невестку и самой стать регентшей при маленьком дофине…
В начале августа Анна Австрийская прислала мужу письмо, вызывая его к себе: ждать, кажется, осталось недолго. Людовик в самом деле хотел лично присутствовать при рождении сына и велел канцлеру Сегье, сюринтендантам Бюльону и Бутилье, первому председателю Парижского парламента и купеческому старшине также быть на месте в нужный момент. Оставив Ришельё вести осаду, король выехал в Сен-Жермен и был там 18 августа. Уже на следующий день он писал кардиналу о своем разочаровании: королева и не думает рожать, зря он примчался сюда так рано из Пикардии. 22-го числа к нему присоединился Гастон, не желавший пропустить счастливое событие. В тот же день Людовик сбежал в Версаль, «подальше от всех этих женщин» (он опять поругался с Мари де Отфор). Король томился: «Какая досада, что королева всё никак не родит, чтобы я мог уехать отсюда». Он не мог взять в толк, почему Шатильон и Лафорс столько возятся с маленькой крепостцой. Хорошо еще, что за ними присматривает кардинал, а то, чего доброго, вся армия разбежится. Просьба Анны Австрийской, чтобы Ришельё тоже приехал, осталась без внимания.
