Если не вызывает сомнения, что доблестный Генрих IV был полководцем и солдатом и что «Людовик XIII любил армию и сражения», то нет никаких оснований считать, что Людовик XIV «был всего лишь парадным генералом»{158}, как нет оснований предпочитать ему его брата, Месье[51]. До самого завершения Голландской войны, и особенно в конце ее, Людовик XIV проявит себя как незаурядный стратег и тактик. С первых же дней кампании он привлекает всеобщее внимание и является символом духа пылкой нации. После своего деда и своего отца он устанавливает на последующие времена традицию, по которой король «должен лично» руководить своей армией{159}. Клаузевиц увидит в этом выигрыш во времени, выгодное сочетание политика и военного. Образцовое мужество, с которым Король-Солнце шел на риск, восхищало его современников.
«Он сам идет в бой, — воскликнул Флешье в 1673 году, — чтобы обеспечить мир и спокойствие своим народам… Долг ему велит, — считает он, — указать своим подданным дорогу чести, познать их доблесть через собственный опыт и вознаградить их за заслуги, свидетелем которых он был сам. Он знает, что присутствие на поле боя монарха вселяет мужество и отвагу в солдат его армий и что тем сильнее и действеннее армия, если солдаты тут же, на поле боя, понимают, что их действия и их сила производят впечатление»{39}. Вот почему Людовик XIV разделяет по мере возможности все тяготы и опасности офицеров, младших офицеров и солдат. Так что позже, когда битвы, в которых они участвовали, будут изображены на медалях, на эстампах и гобеленах, слава короля впишется в них вполне заслуженно, конечно, это будет пропаганда, но уж ни в коей мере не ложь.
Идя впереди своих людей по пути славы, Людовик XIV способствовал возвышению своего дворянства, облагораживанию своего воинства, поддержанию верноподданнических настроений, духа лояльности, укреплению чувства национальной солидарности.
От Маастрихта (17 мая 1672 г.) до Арнема (16–27 июня), от Гента (24 мая 1673 г.) до Тонгерена (8 июля), от Грея (30 апреля 1674 г.) до Безансона (2–25 мая), от Катле (15 мая 1675 г.) до Филиппвиля (17 июля), от Конде (21 апреля 1676 г.) до Ауденарде (11 июня), от Валансьенна (4–19 марта 1677 г.) до Ле-Кенуа (27 мая), от Гента (1 марта 1678 г.) до Ипра (13–26 марта) — все перемещения короля, все его действия и решения были направлены на осуществление этих целей. И если бы эта Голландская война, которую историки ставят в упрек королю (считая пустяком приобретение Сент-Омера, Мобежа и Валансьенна и легкомысленно забывая о приобретении Франш-Конте), способствовала всего лишь укреплению лояльности и патриотизма, только за одно это о ней можно было бы судить менее строго.
Голландская война разразилась, вопреки утверждению Фенелона, вовсе не из-за личного стремления к славе Людовика XIV. Нельзя также ссылаться в данном случае на объяснение, почерпнутое только в Белой книге, выпущенной по заказу французской пропаганды, которая комментирует события в духе своего времени: «Как только голландцы увидели, что могут обойтись без помощи Франции, они посчитали возможным выступить против нее. Они спровоцировали у соседних держав чувство ревности и заключили с Англией и Швецией знаменитый Тройственный союз. И тогда, в нарушение договоров о торговле и мореплавании, заключенных с ними в 1662 году, они запретили ввоз французских товаров или же обложили их непомерными налогами. Они также взяли на себя смелость присвоить себе громкие титулы арбитров королей, защитников законов, реформаторов религий, владык морей и выгравировали их на некоторых общественных памятниках: они не пропускали ни одного представлявшегося им случая, чтобы не вызвать неудовлетворение короля Людовика XIV»{71}. Этот текст интересен тем, что он знакомит нас с «политическими, экономическими и религиозными»{165} претензиями, объясняющими и вызывающими почти общее в то время настроение в католических кругах Франции. Но он, конечно, не исчерпывает всех причин, забывает упомянуть о том, что голландцы имели все основания быть недовольными тарифами, установленными Кольбером в
