Они добились бы еще лучшего результата, если бы Людовик XIV последовал совету своего кузена Конде и сразу после форсирования Рейна отдал бы приказ кавалерийскому корпусу захватить Амстердам. «Будь эта столица взята, — напишет позже Вольтер, — погибла бы не только республика, не было бы больше вообще никакой голландской нации»{112}. Тюренн же оказался слишком осторожным в своих советах; монарх и Лувуа слишком заботились о своей репутации специалистов по осаде городов, забывая, что нет большой заслуги в том, чтобы справиться с войском в 27 000 человек, когда располагаешь армией в 150 000 солдат. Первоначальная надежда провести за два месяца наш (теперь уже слишком затянувшийся) «блицкриг» развеялась 20 июня. В этот день голландцы пошли на хорошо рассчитанный риск: они приняли решение открыть Мюйденские шлюзы. «За три дня вода полностью залила низину, и Амстердам превратился в остров посреди Зюйдерзее». Под прикрытием подобного наводнения «сопротивление может стать вечным, — полагает Клаузевиц, — в результате любая атака неминуемо захлебнется»{216}. 50 000 солдат Конде, а потом и герцога Люксембургского, хорошо вооруженные и руководимые отличными командирами, так и не смогут «форсировать водный рубеж, образованный наводнением, хотя войска обороняющихся насчитывали всего лишь 20 000 человек»{159}. Сразу после открытия шлюзов народ Голландии, казалось, позабыл о своих распрях: создалось впечатление, что священный союз был заключен между Яном Де Виттом и Вильгельмом Оранским. Новые наборы рекрутов усилили малочисленную армию республики. Многие моряки согласились служить солдатами на суше. Великий пенсионарий оказался на высоте положения, хотя оранжисты и критиковали его, и восстанавливали против него население (21 июня Ян Де Витт чуть было не погиб от руки убийцы).
Глава республиканской партии был прирожденным дипломатом, и он усиленно искал союзников. Испания поощряла своих нидерландских наемников в Бельгии вступать в голландскую армию. Бранденбургский курфюрст, прирейнские форты которого уже были заняты войсками Людовика XIV, собирался отправить 20 000 солдат на помощь голландцам и (заключив Берлинский договор от 23 июня) призывал Императора последовать его примеру. Можно поэтому предположить, что, когда голландские посланники явились к Людовику XIV 29 июня, они просто разыгрывали комедию, поскольку предлагали завоевателю уже захваченные им прирейнские города, Маастрихт и голландский Брабант с укрепленными городами Бреда, Берг-оп-Зоом и Хертогенбосом, — предлагалось вполне достаточно, чтобы сделать Испанские Нидерланды незащищенными в будущем, и предлагалось слишком много, чтобы в это можно было поверить. Как бывает в таких случаях, король потребовал еще большего: весь юг страны, сохранение за ним завоеванной территории (Маастрихт и Хертогенбос). Союзники Франции — Англия, Кельнский архиепископ, Мюнстерский епископ — должны были приобрести кое-какие выгоды. Республике же предлагалось упразднить тарифы, установленные в отместку за те, которые ввел Кольбер, уплатить Франции двадцать четыре миллиона ливров и разрешить отправление католического культа. Голландцам был дан пятидневный срок для принятия решения. Но они не подавали признаков жизни. Точнее, ответ за них дали факты, и этот ответ был отрицательным для Франции, грозившим лишить ее преимуществ неоспоримой победы.
Вильгельм Оранский, который уже был статхаудером пяти провинций, теперь, 8 июля, стал статхаудером всей республики: Генеральные штаты в силу политической и военной необходимости положили практически конец буржуазной эре (голландской и зеландской) и главенствующей роли великого пенсионария. Это был возврат к полумонархии принцев Оранских. Такова была, вероятно, маятникообразная судьба этой молодой и парадоксальной аристократической республики Соединенных Провинций. Вильгельм, которому было в то время 22 года, был «более честолюбив, чем Де Витт, так же, как он, предан родине, но умел проявлять большую выдержку в моменты народных бедствий»{112}. Он ненавидел всех вместе: Яна Де Витта, который пытался исключить его из статхаудерства, а также буржуазный клан Амстердама, пораженцев и пацифистов, папизм, Францию и Людовика XIV. В течение целых тридцати лет его последующей жизни (то есть до самой смерти) у Франции не будет большего врага. Его ненависть будет оттачивать его ум. Его упрямство будет порой причиной его поражений, но иногда оно позволит ему довести некоторые войны до победного конца: этому ревностному последователю учения о предопределении было предопределено стать англичанином.
