И снова у Вольтера, у которого тесно связаны здравый смысл и тонкая проницательность, мы можем позаимствовать самые подходящие слова, чтобы закончить главу о любовных связях короля. «Надо сказать к чести Людовика XIV, — пишет он, — что никакие интриги никогда не повлияли на важные политические дела и что его любовные дела, которые волновали двор, ни разу не внесли ни малейшей сумятицы в государственные дела. Нет лучшего доказательства, как мне кажется, что у Людовика XIV была душа столь же великая, сколь и чувствительная». И тут же Вольтер добавляет: «Я подумал бы даже, что эти придворные интриги, чуждые государству, не должны были бы войти в историю, если бы великий век Людовика XIV не делал интересным все и если бы над всеми этими тайнами не был приподнят край завесы столькими историками, большая часть которых попросту исказила эти тайны»{112}.
При Людовике XI Франция сделала самый большой шаг на пути к внутреннему единству; при Карле VIII она показала себя в Италии державой, способной вести завоевательные войны, а при Людовике XIV во Франции политическая структура и постоянная армия были доведены до верха совершенства.
Король сильно расширил свое королевство и далеко отодвинул его границы.
И тогда случилось то, чего Людовик XIV желал уже целых двадцать лет и что казалось таким маловероятным: он обеспечил себе господство на море.
Нимвегенские договоры сделали короля Франции не хозяином, а всего лишь арбитром Европы. Все историки охотно (или неохотно) это признают. Современники, жившие в период этого события, уже понимают это; особенно Великий курфюрст.
Но в Нимвегене, как прежде в Ахене, а потом и в Рисвике, Людовик не настаивал на том, чтобы закрепить за собой все свои завоевания. Нетрудно было после этого обвинить его (как это сделали многие авторы) в том, что он намеревался сразу после подписания мира овладеть силой оружия или путем устрашения землями, которые он не мог потребовать прежде дипломатическим путем. Мы знаем одного из них, который ставит знак равенства в наше время между присоединениями и аншлюсом 1938 года! Поэтому важно сегодня подумать о значении внешней политики наихристианнейшего короля, но не с точки зрения наших критериев, а стараясь как можно лучше понять реальность и прочувствовать атмосферу, которая царила во Франции триста лет тому назад. Людовик XIV, арбитр христианского мира, мечтал ли он действительно стать во главе его?
Прикрываясь стремлением к славе, Людовик преследовал вполне конкретную цель: обеспечить оборону Франции. Достаточно взглянуть на карту присоединений, чтобы понять, что его политика — это политика не Пикрошоля, не Юбю-короля, даже не империалистическая. Добытые, конечно, путем использования в совокупности или поочередно права и силы, устрашения и хитрости, эти присоединения были необходимы в одном месте, чтобы укрепить, а в другом, чтобы достроить «железный пояс» — линию глубоко эшелонированных укреплений границы. В этом деле большое содействие королю оказывает Вобан, наименее воинственный из военных. Многочисленные нападки, которым подвергается до сих пор Людовик XIV в связи с присоединениями 1680 года, нисколько не оправданы. Гугеноты явно перестарались, связывая свою критику короля Франции с отменой Нантского эдикта (1685) и со вторым разгромом Пфальца (1689). Людовика представляли тогда как «нового христианского султана», как «короля вавилонского» (Навуходоносора), как короля «с головой медузы»{180}, как наихристианнейшего Марса (Mars Christianissimus){221}, циничного ученика Макиавелли, претендента на универсальную монархию.
Эти карикатурные сравнения, распространяемые едкими памфлетами, будут постоянно подпитывать критическую историографию.
