Сегодня мы можем судить обо всем этом гораздо спокойнее. Вот уже пятнадцать лет, как внешняя политика Короля-Солнце начинает выходить из разряда «черных легенд» благодаря трудам английского историка г-жи Хэттона{197}. Из них явствует, что большинство авторов отделяли дипломатию Людовика XIV от ее принципов, забывали сравнить ее с дипломатией монархов XVII века, исключали из своих анализов все смягчающие обстоятельства. Принципы французской дипломатии суть принципы нашего государственного права, которое по апрельскому указу 1679 года было предписано преподавать в Парижском университете{201}. (В 1679 году мы в преддверии присоединений!) В это время право королевства опирается на два основных закона: о престолонаследии — настоящая неписаная конституция — и о неотчуждаемости государственного имущества. Эти правила вменяют в обязанность монарху не уступать ни пяди территории королевства; в этом отношении Людовик Святой был полной противоположностью образцового короля. Но «не уступать ни пяди» может пониматься и как возможность увеличивать королевство — либо в результате оборонительной войны, либо «прибегая к военной силе, если переговоры не привели противную сторону к уступкам»{197}. Кстати, основные законы обязывают короля заботиться о своем народе. Одна из обязанностей наследного монарха, сознающего свою ответственность, — укреплять оборонную систему границ, передвигая пешки на дипломатической шахматной доске или вводя в действие войска. То, чего нет в обычной конституции, содержится в клятвах, произносимых во время коронации: с одной и с другой стороны король Франции связан.
Тот, кто упрекает Людовика XIV в том, что он ведет «силовую» внешнюю политику, плохо знаком с другими монархами, его современниками. Некоторые авторы делают это нарочно, выпуская в короля стрелы, другие находятся под впечатлением его семидесятидвухлетнего пребывания на троне и пятидесятичетырехлетнего личного правления (равного по длительности правлению, принесшему пользу королеве Виктории и повредившему императору Францу-Иосисру). Слава Людовика XIV, растянувшаяся на полвека, становится заманчивой, циничной, в ней усматривают проявление империализма и макиавеллизма; но чрезмерность они усматривают в продолжительном пребывании на троне. Как только выводят Короля-Солнце из искусственной изоляции, все становится на свои места. Сравнивая Людовика XIV с другими правителями его времени, пишет Хэттон, мы видим, как мало он от них отличается и как поведение его на мировой арене соответствует европейским традициям, находящимся в процессе изменения». Его дипломатия подчиняется тем же критериям, наталкивается на те же преграды, пытается решить те же проблемы, «которые возникают перед всяким наследным монархом в современную эпоху».
Давайте-ка перенесемся на мгновение в другие столицы: в Вену, Лондон, Турин, Мадрид. Леопольд I, император-музыкант, не был, разумеется, невинным младенцем. Разве этот монарх, будущий вдохновитель Аугсбургской лиги и поджигатель войн в самые решительные годы, на стыке веков (1700–1701), монарх, мечтающий о восстановлении империи Карла V, который начнет войны за повторное завоевание Венгрии, не мог бы быть также очернен историей? Его сорокавосьмилетнее правление было почти таким же длинным, как и царствование Людовика XIV. Статхаудер с 1672 года, король Англии с 1689 по 1702 год, Вильгельм III был, конечно, менее сдержанным, более циничным, большим «империалистом» и макиавеллистом, чем его противник, король Франции. Сбрасывая с престола своего тестя, Якова II, в конце 1688 года, он преступит моральные, правовые и этические нормы. А вот когда предложат Людовику XIV избавить его от столь опасного врага, подослав ему убийцу, наихристианнейший король отвергнет подобный план с возмущением. Вряд ли Вильгельм Оранский, уверенный в своем сходстве (как ему казалось) с Гедеоном или Иудой Маккавеем, продемонстрировал бы подобное уважение к заповедям Господа и к жизни Людовика. Да и другие монархи того времени, как бы набожны они ни были, не отличались ни святостью, ни «либерализмом» и придерживались далеко не невинной дипломатии. Карл II, во всяком случае, до того, как он составил свое завещание, ставил всегда свою ненависть к Франции выше солидарности католических монархов и основных интересов Испании. Виктор-Амедей, герцог Савойский, правление которого будет таким же длительным, как и царствование его соседа по ту сторону Альп{197}, вероломный и коварный дипломат, начинающий войну в одном лагере и кончающий ее в другом, похож, вероятно, больше, чем настоящий Людовик, на Людовика из легенды.
