После Нимвегенского мира король совершает инспекционные поездки вдоль гигантской линии строительства «железного пояса»{141}. В течение одного только июля месяца 1680 года Людовик XIV посетил Булонь, Виссан, Кале, Эр, форт Святого Франциска, форт Людовика Святого, Гравлин и Дюнкерк, а в августе того же года — Менен, Конде, Валансьенн, Камбре, Ландреси, Авен, Мобеж, Филиппвиль, Шарлевиль, Мезьер, Седан, Стене, Монмеди. С 14 октября по 5 ноября 1681 года он осматривает укрепления Сент-Мари-о-Мин, Брейзаха, Страсбурга (цитадель и форты), Марсаля, Нанси, Лонгви{167}. Он стал не менее компетентен, за исключением математики, чем сам господин де Вобан. Как и он, король — архитектор: и тот и другой любят соединять красоту форм фортификационных сооружений с их эффективностью. И тот и другой стараются прикрыть страну, не портя, а порой и украшая даже пограничный ландшафт. Счастливое это было время, когда имелась возможность спроектировать и реализовать подобные гармоничные сочетания!
В то время существовала национальная гармония (явная или подспудная): согласие между королем и народом относительно необходимости установить надежные запоры на границах. Особенно заинтересованы в этом были его подданные покоренных провинций, но они осознали это по-настоящему лишь через десять или двадцать лет. Все королевство выиграло от этого, в особенности жители открытого города Парижа. И культурная часть нации с интересом, а то и со страстным увлечением следила за ходом строительства укреплений на границах. Кстати, в 80-е годы XVII века все внимание было обращено на искусство осады городов и лагерного расположения войск. Учатся искусству строительства фортификаций у иезуитов, обосновавшихся на улице Сен-Жак, а также в разных коллежах ораторианцев. «Всеобщий словарь» Фюретьера нашпигован словами и выражениями, имеющими отношение к этой дисциплине. Высказывания, касающиеся недавних осад и взятий крепостей, вошли в поговорки: «Трудно покорить Фландрию, потому что в ней крепости на каждом шагу»{42}.
Тот же Фюретьер подчеркивает, что политика построения фортов — вещь весьма деликатная. «Образно говорят, что форт на границе вызывает ревность у соседних государств и королей не только тем, что у них появляется желание им овладеть, но еще и потому, что они опасаются, как бы такие укрепления не послужили плацдармом для агрессии против них»{42}. В таких случаях всегда возникает двусмысленность. Но французская историография вовсе не обязана приспосабливаться к интерпретациям недругов, которые видели агрессию и провокацию там, где Людовик XIV и Вобан планировали всего лишь улучшить защиту королевства.
То, что верно в отношении новых укреплений, также верно в отношении присоединений к Короне. Если тогда и были укрепления без присоединений, то не было присоединений без укреплений. Кстати, как форт, присоединенная Людовиком XIV к Франции территория вызывает ревность у соседних государств и королей.
Будь у Испании ясный и четкий закон о престолонаследии, не было бы войны за испанское наследство. Если бы в имперских пограничных провинциях не господствовало путаное феодальное право, которое отразилось в статьях Вестфальского мира, как отражаются черты красавицы в ее зеркальце, король никогда не начал бы своих присоединений. Но Мюнстерский договор был исключительно двусмысленным и туманным. У Людовика были отличные юристы. Можно было вполне законно ими воспользоваться (так как мир способствовал этому), чтобы улучшить и укрепить границы, делая их более естественными и менее доступными. Маркиз де Лувуа готов был приступить к выполнению этой задачи. Но для того, чтобы оправдать наши претензии, нужен был компетентный, упорный и в некоторой степени циничный юрист. Маркиз де Помпонн не подходил для этого, здесь скорее нужен был такой человек, как Кольбер де Круасси, брат генерального контролера, который уже был приобщен к новому политическому стилю. Поэтому Людовик XIV поблагодарил за услуги Помпонна (18 ноября 1679 года) и назначил на его место Круасси.
Новый министр иностранных дел — ему было за пятьдесят — считался хорошим юристом. Он до этого был президентом высшего совета Эльзаса в Энзисгейме (1657), президентом в парламенте Меца (1662). Он обладал большим опытом дипломатической работы: король уже раньше назначал его своим уполномоченным в Ахене (1668), послом в Лондоне (1670–1674), чрезвычайным послом при конгрессе в Нимвегене (1678). Де Круасси был хорошо знаком с нашими восточными марками (пограничными областями): он одно время был интендантом Эльзаса (1656), а его парламентская служба связывала его с епископатами Лотарингии. Он досконально знал все статьи Вестфальского договора и ничего не предпринял в Нимвегене, чтобы сделать их более понятными. И теперь оставалось лишь применять это искусство на практике.
