Конная статуя Людовика была открыта 13 августа 1699 года с большой торжественностью и блеском. Герцог де Жевр, бывший в то время губернатором Парижа, прибыл с эскортом охранников с иголочки одетых и в сопровождении городской администрации в парадных одеждах, чтобы присутствовать на этой церемонии, обставленной с необычной торжественностью. Вечером того же дня был устроен грандиозный фейерверк посередине реки, напротив большой галереи Лувра. На празднестве скопилось великое множество разных людей, которые вели себя очень чинно.
Это огромное количество присутствующих давало представление «о большой численности населения Парижа»{18}. «Трудно даже себе представить, — пишет маркиз де Сурш, — какое невероятное количество людей собралось на Новом и Королевском мостах, на обеих набережных между этими двумя мостами, а также на реке в лодках»{97}.
Нам представляется, что это событие на Ванд омской площади во многих отношениях весьма показательно. Лувуа, который использует свою должность суперинтенданта строительства, чтобы усилить свое влияние, и Мансар, который стремится осуществить выгодную для себя финансовую операцию, толкнули Людовика на это дело. И король, у которого ушла баснословная сумма денег на Десятилетнюю войну, вынужден был спрятать свою гордость в карман и тотчас же дошел на двойной компромисс, подписав договор с городом и допустив участие финансистов в этом деле. Проявив здравый практицизм, он сумел одновременно обеспечить себе славу и уберечь деньги налогоплательщиков. Народ же, кажется, не обижается на короля за то, что он избегает приездов в Париж. Да и кто же не предпочтет красивый фейерверк, а пойдет смотреть на проезжающие королевские кареты? А парижане, кстати, всегда были людьми здравыми и любознательными. Только в Париже понимают толк в моде, только в Париже не лезут в карман за словом, только в Париже общественное мнение (буржуазное и народное) имеет вес.
Как бы ни была сильна монархия и как бы ни был велик престиж Франции после подписания Нимвегенского мира, мы видим сегодня (правда, три века спустя) в ее внутреннем устройстве одно слабое звено. Речь идет в данном случае о недостаточно устойчивых связях между правительством и подданными Его Величества.
Ибо существует общественное мнение. И хотя оно потеряло свой фрондерский дух в 1653 году, но не приобрело еще той философской окраски, которая появилась в период между 1680 и 1690 годами. Король это знает, с юношеского возраста он отмечает неприятие своими народами так называемой «реформированной религии». Король учитывает эту позицию. Мы скоро увидим, как и до какой степени он будет с ней считаться. Людовик также знает о недоверчивости жителей новых провинций и относится к этому с пониманием. Он знает, что французы скорее, чем его духовники, простят ему его любовниц{12}. Наконец, когда будет поставлен вопрос: принять или отвергнуть завещание Карла II и корону Испаний в пользу Филиппа, герцога Анжуйского, Людовик XIV будет много советоваться, но на его решение окажет сильное влияние мнение негоциантов и деловых людей.
В течение всего правления между монархом и его подданными, между королем и всем его королевством существует (множество примеров об этом свидетельствует) духовное, внутреннее, интуитивное согласие. Подобная гармония объясняется тремя причинами: 1) естественным функционированием наследственной монархии, любовью монарха к своим народам и его заботой о них, перекликающейся с лояльностью подданных, которая также происходит от их любви к нему; 2) католицизмом, который в блестящий век Контрреформы действует как смазочное масло в колесном механизме;[64] 3) негласным сотрудничеством между Людовиком XIV и большинством французов, которое установилось после Фронды.
Однако если и существует общественное мнение, поощряющее короля, превращающее его порой в сообщника, это мнение еще не может быть свободно использовано, особенно в критических замечаниях{229бис}. Пресса не свободна: «Газетт де Франс» и «Меркюр» на своих страницах высказывают уважение, послушание и возносят хвалу. И уж во всяком случае, не «Журналь де саван» («Газета ученых») осмелится фрондировать. Книги подвергаются цензуре, и даже в Париже, признанном мировом интеллектуальном центре, господин лейтенант полиции преследует печатные произведения, если ему покажется, что они подрывают устои, или завезены незаконно во Францию из Голландии, или подпольно были напечатаны во Франции под прикрытием лондонского или амстердамского ярлыков. Но не следует драматизировать эти факты. За неимением французских газет можно купить из-под полы голландские (которые не очень лестно отзываются о наихристианнейшем короле!). Так как нет статей с критикой, хитрецы читают, переписывают, поют рождественские песенки, куплеты, пасквили, которые появляются как бы из-под парижской мостовой{91}. Кстати, как потом остроумно и с чувством ностальгии заметит Нерваль, в это доброе, милое время писаки могли сами выбирать себе цензоров!
