При чтении различных литературоведческих анализов может создаться впечатление, что существует мощная клика, даже партия «свободомыслящих», то есть светских остряков, агностиков или полуагностиков, открыто подготавливающих наступление эпохи Просвещения, в ущерб эпохе правления Людовика Великого. Никому, однако, не удалось доказать, что какой-нибудь Ламотт Левейе был агностиком; и надо полагать, что мы так же ошибаемся в наших суждениях о «вольнодумстве», как ошибались еще двадцать пять лет тому назад, пытаясь разобраться в суждениях какого-нибудь Пьера Бейля[65]. Аббат Госсо, вероятно, лучше понимал своих современников, чем модная сегодня историография. Автор «Размышлений о разных характерах людей» дает такую оценку своему веку: «Свободомыслие людей не доходит до отрицания существования религии, а ведет к отказу жить по ее заповедям и законам. Люди знают, во что нужно верить, знают, что нужно делать, но на этом все кончается; они довольствуются тем, что верят и продолжают откладывать на потом то, что следует делать сегодня». (Словом, моральное вольнодумство, которое считается плотским грехом, очень распространено; а вот философское вольнодумство, которое рассматривается христианством как грех против духа, — явление весьма редкое в те времена.) Преподобный отец Камаре высказывается приблизительно в том же духе. Давая свою оценку XVII веку во Франции, он утверждает: «Скажем правду без прикрас: Иисусу Христу не везде повинуются с той преданностью, которую мы обязаны ему выказывать. Но, несмотря на это, Он везде — Господь»{145}.
Однако если во Франции в конце Великого века и была дюжина дюжин вольнодумцев, то еще не доказано, что они занимались подрывной деятельностью в области политики. Даже Филипп Орлеанский, будущий регент, вольнодумец в мыслях, но в действиях, — не настоящий оппозиционер. В Испании у него, возможно, и будет желание в какой-то момент ступить на неправильный путь в угоду амбициям. Во Франции же его положение потенциального наследника и все увеличивающиеся шансы взойти на престол заставят его, наоборот, быть более сдержанным; и эта необходимость вырабатывает в герцоге такое качество, как необыкновенная ловкость.
Настоящие оппозиционеры относятся преимущественно к разным группам благочестивых людей. Сен-Симон сочувствует янсенизму, Бовилье, Шеврез и Фенелон — ультрамонтаны. Все четверо — адепты некоего «политического августинизма». И создается впечатление, что все они начинают подготавливать наступление нового царствования. А это надо было делать с чрезвычайной осторожностью, ибо если Фенелон живет уединенно в своей епархии, а Сен-Симон находится под наблюдением короля, который не испытывает к нему большой симпатии, то Шеврез — официозное лицо, а Бовилье — министр, к которому очень прислушиваются.
Эти группы или лица не связаны между собой ни общими идеями, ни общими программами. В этих кругах проявляются откровенно критические тенденции, а порой наблюдается и безразличное отношение, среди них есть республиканцы (из «вновь обращенных»), но большинство все же — роялисты. Сен-Симон и Фенелон будут критиковать абсолютную монархию, но дворянская утопия, которой они грезят, призвана, как они думают, укрепить королевство и заложить для него прочный фундамент. Принадлежность всех этих людей к возвышенной социальной среде и их высокий уровень образования были единственной настоящей их точкой соприкосновения. Они принадлежали к той прослойке, которую назовут позже «интеллигенцией». Таким образом, можно себе представить, какой огромный резонанс имели их суждения уже при царствовании Людовика XIV, и уже тогда было видно, что им суждено быть прославленными
Но эта связь появилась во второй половине царствования благодаря образованию провинциальных академий. Они появляются в Вильфранше (1679), Ниме (1682), Анже (1685), Арле (1689), Тулузе (в 1694 году путем трансформации «Литературных турниров»), Лионе (1700), Кане (1705), Монпелье (1706), Бордо (1713). Это значит, что Версаль и Париж не душат королевство, не выкачивают из него любознательных людей, ученых, дворян. Но эти сообщества еще далеко не имеют того философского направления, которое у них появится в XVIII веке. Они являются «благонамеренными», верноподданными. Сам Людовик XIV, кстати, им жалует грамоты, разные привилегии, всячески их поощряет, показывая тем самым, что даже во времена отца де Лашеза, мадам де Ментенон и отца Летелье этот монарх вовсе не был мракобесом.
