А Людовик XIV мог бы, по крайней мере теоретически, возродить национальный институт Генеральных штатов. Можно себе позволить сделать подобный шаг, если действуешь с позиции силы и финансы функционируют достаточно гладко. Нам легко себе представить такую возможность сегодня. Однако на самом деле множество преград возникало на этом пути в те времена. Генеральные штаты, созыв которых был частым, закономерным и необходимым явлением, не собирались с 1614 года. К тому же этот последний их созыв в 1614 году не оставил хорошего воспоминания о себе. Кому же могла прийти в голову мысль, что через семьдесят лет их нужно будет снова созвать во Франции? То, что мешало распространению трехсословных ассамблей в провинциях, не меньше препятствовало восстановлению института Генеральных штатов. Во Франции в 80-е годы XVII века они выглядели бы сущим анахронизмом. Кстати, «Всеобщий словарь» Фюретьера, составленный в 80-х годах того же века, характеризует следующим образом этот старинный институт: «Штатами называют и некоторые другие сословия королевства, которые иногда созывали, чтобы покончить с беспорядками в стране, чтобы прекратить волнения в государстве»{42}. Это определение проливает свет на обстановку в стране. В данное время нет в королевстве ни волнений, ни беспорядков. Что касается реформ, то с 1661 года это прерогатива монарха. Следует добавить, что враждебность между Францией и Голландией также мешает положительно относиться к этому институту, в частности к его названию. В какой стране Генеральные штаты преимущественно укоренились в этот период (1680)? В федеральной республике Соединенных Провинций, в стране протестантской, враждебной, которая стала настоящим кошмаром для короля Франции (разве она не принимает с распростертыми объятиями его врагов?) и к которой очень плохо относится простой народ (отношение это видно из народной песенки: «Он в Голландии. Голландцы его схватили…»). Созыв Генеральных штатов в 1680 году походил бы не на возобновление деятельности Генеральных штатов, прерванной в 1614 году, а скорее на подражание чужой, вселяющей тревогу структуре, а именно структуре «Их Высоких Могуществ».
После этих ретроспективных гипотез (и если придерживаться первоначальной мысли, что реформы должны спускаться сверху и могут представлять ценность, если они проводятся только с позиции силы) у Людовика Великого оставалась лишь одна возможность соединить национальное представительство и монарший суверенитет. Он мог бы создать и созвать нечто похожее на ассамблею нотаблей. Но какова была бы (постараемся представить себе) повестка дня такой ассамблеи? В атмосфере того времени нотабли могли бы коснуться деликатного галликанского вопроса, а это вовсе не входило в планы Людовика XIV, хотя у него и были в то время столкновения с Иннокентием XI. Эти нотабли могли бы в два счета расправиться с гугенотами. Но Людовик не хотел, чтобы его подталкивали на этот заманчивый путь. Следовательно, нельзя упрекать короля в том, что он по собственной инициативе не сделал более либеральным старый режим. В этом отношении виновником будет Людовик XV или Людовик XVI после восшествия на престол.
Если и достойно сожаления, что Людовик XIV не сумел направить общественное мнение в нужное русло и подключить его к проведению своих реформ, то все же не следует преувеличивать масштабы, продолжительность и вес оппозиции.
Оппозиция, если она есть, подпитывается преимущественно религиозными аргументами: политика ее занимает не в первую очередь. Еще до отмены Нантского эдикта протестанты — уже потенциальные оппозиционеры. Король их не любит и обращается с ними не лучшим образом. Протестанты относятся к пресвитерианской ветви, которая редко бывает настроена пророялистски. После отмены Нантского эдикта им нужно было набраться изрядной доли святости, чтобы проявить лояльность и большое гражданское рвение. Августинцы, после того как Мазарини их потеснил и Людовик XIV стал беспокоить, а потом и преследовать, становятся янсенистами, потому что их упорно называют таковыми, и они начинают скатываться к ереси, поскольку с ними обращаются как с еретиками. Они представляют собой среду (если исключить период Церковного мира), способную породить мощную оппозицию. Является ли их независимость мышления политической? Опасна ли их тяга к свободе совести для абсолютной монархии? Антуан Арно, Жан Расин, мадам де Севинье и даже отец Кенель были и будут большими поклонниками Людовика XIV. Все янсенисты, вместе взятые, никогда не создадут контрсилу, которую можно было бы сравнить с камарильей герцога Бургундского (Бовилье, Шеврез, Фенелон и Сен-Симон).
