На более высокой ступени (конструктивной критики или политических советов) подданные, вероятно, плохо еще владеют средствами выражения. На собрании духовенства, в личном совете или совете сторон, в этих очень высоких инстанциях, теоретически имеется возможность свободно выражать свое мнение, которое, однако, должно излагаться в весьма мягкой форме; но его высказывают не рядовые подданные, а уполномоченные короля (гражданские или церковные), они обязаны по долгу службы быть сдержанными. Торговые палаты и Бюро торговли 1700 года будут отлично отражать настроения делового мира и самодеятельного населения Франции. Но они появятся поздно и охватят лишь часть политической и деловой жизни. Трехсословные ассамблеи в провинциях еще сохраняются. Депутаты трех сословий голосуют всегда за безвозмездное даяние, но перед этим они открыто высказываются. Депутаты Лангедока и Бретани не считают себя пассивными подданными короля. Они политически сознательны и обладают достаточной административной ответственностью, чтобы избежать абстрактного и схематического подхода, который присущ законодательным собраниям.
В конечном счете механизм функционирует четко. Король считает, что он уже выполняет свой долг перед подданными, если его держат в курсе их настроений. В случае серьезного кризиса король непременно (так он поступит в 1695, 1709, 1710 годах) обращается к общественному мнению, в частности прежде чем обнародовать важные эдикты. При других обстоятельствах, менее критических, Людовик привлекает на свою сторону общественность с помощью епископов, послания которых, повторяемые в проповедях каждым кюре, доходят и до вершин гор, и до самых дальних равнин. Но хотя король и интересуется общественным мнением, он не предоставляет достаточной возможности высказывать его. Этот недостаток может, в конце концов, принять неслыханные размеры, как это случилось при Людовике XVI.
Несправедливо было бы упрекать Людовика XIV в том, что он не сумел предусмотреть все на сто лет вперед. Но можно сожалеть о том, что его политический ум, совершенно очевидный и надежный, не был в этом случае подкреплен интуицией и не оказался пророческим. Именно в тот самый момент, именно между Нимвегенским миром и Аугсбургской лигой, король мог бы спасти трон для своих потомков. Ибо при абсолютной монархии только государь, и он один, вправе производить реформы. А при всех других режимах уступки должны делаться (чтобы не быть эфемерными) только с позиции силы, а не под давлением снизу или внешних обстоятельств. Понимая, что монархия и лояльность в чистом виде не могут быть вечны, Людовик подтвердил бы свое прозвище «Великий», если бы учредил постоянные структуры, которые приобщали бы к его власти основные слои общества и позволили бы общественному мнению ясно и свободно высказываться, формироваться.
Дать широкое распространение трехсословным ассамблеям в провинциях (таково было одно из навязчивых требований «Наказов» третьего сословия в 1789 году)? Об этом он не мог и подумать. И это не потому, что ассамблеи в Бретани его как-то беспокоили, а по той простой причине, что, будучи средневековым пережитком, они представлялись ему совершенно устарелыми институтами. Как можно было совместить усиление контроля, осуществляемого во Франции комиссарами, назначенными королем, и возврат к допотопным временам? Дать волю парламентам? Разрешить парламенту Парижа подражать парламенту Лондона? Но это привело бы к воссозданию тех самых условий, которые благоприятствовали мятежу 1648 года, подорвало бы ограничительную политику, применяемую в отношении судов, и позволило бы овладеть законодательной силой именитым гражданам, отличающимся эгоизмом и вовсе не уполномоченным населением, а основывающим свои притязания исключительно на должностях, купленных за большие деньги.
