После принцев важное место отводится при дворе герцогам, а среди них первыми по рангу идут пэры (некоторые из них — «иностранные принцы», гордящиеся тем, что в их семье когда-то были правители, обладающие верховной властью, они считают себя рангом выше, чем обыкновенные пэры); за ними следуют наследственные герцоги, не являющиеся пэрами; эти герцоги стоят еще на ранг выше герцогов «по королевской грамоте» (пожалованная грамота, которая не была зарегистрирована парламентом). Людовик XIV умеет поставить в особое положение рыцарей Святого Духа, по рангу они идут после ранга герцогов, но перед рангом обычных дворян. Наконец, среди обычных придворных считается (и это совершенно логично), что те дворяне, которые живут во дворце и в прилегающих к нему зданиях (а они имеют эту привилегию, потому что сотрапезничают с королем за одним столом и потому что король их выбрал), образуют как бы особый социальный ранг, представляющий избранное светское общество, которое просто приглашается ко двору.
Но это снижение по рангу обманчиво и неполно отражает суть вещей. Ни положения по рангу, ни этикета недостаточно, чтобы оправдать некоторые придворные привилегии, например, место каждого на такой престижной церемонии, как утренний выход монарха; благосклонность, доверие играют свою роль, подправляют ранговые отличия. Эти подправки к этикету привносят в группу разношерстного дворянства — или в группу второго сословия — видимость иерархии: только герцогини «получают табурет», то есть привилегию сидеть в присутствии королевы и жены дофина. Они, однако, не определяют все. Некоторые важные придворные обязанности создают предпосылки для параллельной иерархии: министру больше завидуют, чем обычному герцогу; прево королевского дворца может пользоваться влиянием, равным влиянию принца; историограф, чтец или комнатный дворянин имеют прямой доступ к королю.
И сведущие в этих делах современники прекрасно понимали эту реальность и знали правду, которую Сен-Симон утаивает: ему так хочется внушить представление, что этикет в это время играет главенствующую роль. Все те, кто сравнивали двор Людовика XIV с каким-то механизмом, по крайней мере, знали, что никакие часы короля, никакие астрономические часовые устройства не имели более сложного механизма, чем дворцовый механизм Версаля.
Устраивая свою резиденцию в Версале в 1682 году, Людовик XIV начинает с того, что просто вселяется в первые построенные здания. В это время было только что окончено строительство южного крыла замка, предпоследней часовни, конюшен, произведены последние работы в Марли и начато строительство служебных помещений. В отношении придворного устройства новое заключалось в том, чтобы расширить двор и сделать его более блестящим. Мысли короля уже в течение тридцати лет направлены лишь на то, чтобы избежать создания условий для новой Фронды: двор Лувра, двор Тюильри и двор Сен-Жермена уже подчинены этим принципам. Высшее дворянство, стремящееся вести блестящий образ жизни, подпадает под наблюдение, как только оно начинает «вращаться на орбите вокруг Короля-Солнце». Король сумел убедить, за период более чем в двадцать лет, эту самую аристократию, что ее призванием является не бездеятельная независимость, а служение государству. А поскольку это служение связано, в частности, с понятием военной службы, военной славы, с военной честью, то придворный — солдат уже в течение двадцати лет. А если он, кроме этого, ведает гардеробом или является комнатным дворянином, он это делает по совместительству: стремится удвоить свое рвение служить.
