В этом дворце, где много росписей с символическими и мифологическими сюжетами, академия и ее гравер предусмотрели высокое покровительство: одна муза занята концертами, Помона заботится о напитках, «Меркурий возглавляет игры»{71}. На самом деле здесь радушно принимает король с помощью своих близких; но в этом нужно видеть не только развлечение, хотя ему нравится сыграть партию с маркизом Данжо, но еще исполнение своего королевского долга и заботу об интересах государства. Королевское представительство для Людовика XIV является на самом деле службой. В 1686 году (когда у короля открылся свищ) Людовик XIV поддерживает введенный обычай, и эта поддержка может сравниться с настоящим героизмом. Однажды, когда он терпел дольше, чем обычно, пытки хирургов, супруга Монсеньора со слезами на глазах просила отменить «прием в апартаментах» в этот вечер, говоря, что она не сможет танцевать, думая о состоянии, в котором он находится. Король твердо ответил: «Мадам, я хочу, чтобы этот прием состоялся и чтобы вы на этом приеме танцевали. Мы ведь не частные лица, мы полностью принадлежим обществу. Идите и делайте все, что надо, и будьте обходительны»{97}. И он обязал супругу маршала де Рошфора наблюдать за своей невесткой в течение всего вечера.
В дни, когда не было приема в апартаментах, Людовик XIV проводил начало вечера, от восьми до десяти часов, у мадам де Ментенон. Затем он покидал свою тайную супругу и «шел ужинать к супруге Монсеньора». Оттуда он отправлялся к мадам де Монтеспан, все еще следуя жестокой тактике ухаживания за несколькими фаворитками; на самом деле он видел в этой тактике некоторую гарантию соблюдения тайны. В полночь король уходил в свои апартаменты к началу церемониала отхода ко сну. «Совершение туалета перед сном, — пишет маркиз де Данжо, — длилось от полуночи до половины первого, самое позднее оно заканчивалось в час ночи».
Людовик XIV начинает и кончает свой день молитвой (и никогда не пропускает мессу в час дня), уделяет своим религиозным обязанностям подчеркнуто первостепенное значение; в его повседневной жизни, так же как и в жизни бенедиктинских аббатств, удачно сочетаются духовность, физический и интеллектуальный труд. Интеллектуальный труд часто смешивается с государственными делами.
Но было бы неправильно считать, что политическая область ограничивается заседаниями совета, работой «в связке», министерскими или дипломатическими аудиенциями. Соблюдение церемониала (вставание, посещение церкви, «трапеза короля в присутствии приглашенных», отход ко сну) неотделимо для Людовика XIV от заботы о государстве и государственных обязанностей; и мы уже знаем, что король по этой причине устраивал приемы три раза в неделю. И тут и там надо было наблюдать за знатью, поощрять ее, выказывать благодарность, разговаривать с ней, поддерживать ее рвение, создавать соревнование. Король здесь каждый день, завоевывает верность, двор приобретает престижность, а тот, кто верно служит, добивается милости.
Впрочем, участие дам — они сопровождают Его Величество во время прогулок, только лишь дамы внесены в списки лиц, вхожих в Марли, они будут создавать салон мадам де Ментенон, когда милость, проявленная к ней, станет еще более явной, — придаст Версальскому двору, несколько чопорному, старающемуся проповедовать строгую мораль, некоторый элемент необычайной галантности, которую мужчины, предоставленные самим себе, легко теряют. В этом дворце, где уже с 1683 года нет больше королевы, королю кажется целесообразным временно поддерживать тройное женское главенство. Супруга Монсеньора, мадам де Ментенон и некоторое время маркиза де Монтеспан разделяют между собой эти роли.
Какое же это удивительное зрелище, когда видишь Великого короля, убегающего от парижского скопления народа в свое версальское убежище, а затем сбегающего от версальской толпы в новое уединенное место — в Марли! Странное зрелище, предстающее как в сновидении. В самом деле, где-то за лжелогикой — логикой поиска личной жизни — как бы за алогичным едва скрываются сон и фантастика. Если бы Версаль оставался таким же замком, каким он был в 1664 году, Марли был бы ненужным. Строя и украшая новый дворец, большие пристройки — крылья дворца, площадь перед дворцом, — можно было подумать, что Людовик XIV, верный видению «Волшебного острова», забывает о неудобствах увеличенного до огромных размеров жилища. Он хотел, чтобы очень много народу принимало участие в его версальском счастье; и, поступая так, он навредил собственному счастью. Во второй раз он желает убежать от придворной толпы, укрыться в Марли, созданном по таким же меркам, как и первый Версаль. Но он вскорё должен будет противостоять соблазну поделиться с другими счастьем, о котором он мечтал, которое вновь осуществилось, которого он так жаждал и которое было таким хрупким.
