В общем, картина в Монтобане — всего лишь один пример. Можно было бы добавить похожие документальные записи для других реформатских областей: Седана, Нормандии, Сентонжа, Пуату, Гиени, Виваре, Дофине. В зависимости от случая интендант предпочитает строгие меры или убеждение. Всюду соседствуют оба приема. Хуже всего там, где агенты короля и местные епископы объединяют свои усилия, чтобы подогнать количество обращений в католичество к самым поразительным статистическим достижениям. Однако, несмотря на известную версию, де Бавиль, интендант Лангедока, — не самый жестокий. В разгар войны в Севеннах этот чиновник пишет своему собрату Гурвилю: «Я буду всегда за то, чтобы завоевывать сердца, исполненные веры, и действовать при этом мягко»{117}.
Некоторые протестанты считали — в периоды с 1689 по 1697 год и с 1702 по 1713 год, — что Людовика XIV вынудят его враги (англичане и голландцы) вновь установить режим Нантского эдикта. Среди французских католиков, напротив, можно было пересчитать на пальцах обеих рук сторонников этого положения. Самым известным из последних был Вобан. Король совершенно не посчитался с его мнением. Даже если бы он подумал, что в октябре 1685 года он допустил политическую ошибку, он счел бы более опасным теперь отменить эдикт Фонтенбло. Эту точку зрения разделяли лучшие представители власти. Ламуаньон де Бавиль критикует в частных разговорах отмену Нантского эдикта, но он считает, что перед лицом европейского общественного мнения королю Франции невозможно пойти на попятный. Теперь только остается проявлять, применяя новый закон, твердость, гуманность и разумность{117}.
Такой разумности, как известно, Людовик XIV не был лишен. Смерть архиепископа Арле в 1695 году избавила его от одного из злых гениев. Противоречивый характер депеш интендантов, писем прелатов (теперь немного успокоенных) и миссионеров и рапортов некоторых чиновников охладил его оптимизм. Восстание камизаров в июле 1702 года произвело на него сильное впечатление. А неспособность Монтревеля, «поджигателя домов», подавить Севеннский бунт поразила его еще сильнее. И не случайно то, что Людовик заменил Монтревеля маршалом де Вилларом. Виллар коренным образом изменил положение меньше чем за восемь месяцев (апрель — декабрь 1704 года). «Известно, что Виллар создал новую систему и, действуя мягко, но твердо и впервые заговорив о милосердии к населению, о прощении населения, которое фанатично страдало, добился всеобщего ослабления напряженности»{112}. 6 ноября Эспри Флешье, Нимский епископ, писал: «Вы правы, сударь, что поздравляете нас сейчас со спокойствием, которым мы наслаждаемся. Больше не убивают, не поджигают, дороги почти полностью свободны. Большинство вооруженных фанатиков сдается с оружием»{39}. Начиная с этого решающего 1704 года, «переход через Пустыню»[88] будет менее жестоким для протестантов королевства.
Но кто когда-либо узнает, сколько за двадцать лет было совершено насилий над совестью? И сколько причастий, совершенных по самому торжественному обряду, были святотатственными, «ибо для тех, кто верил в реальное присутствие Иисуса Христа в облатке и в пресуществление, как давать облатку тем, кто не расположен принять Иисуса Христа с уважением и любовью?»{249} Здесь больше не идет речь ни о политике, ни о прагматизме, ни об оппортунизме. В то время, когда Реформа оставалась близкой к своим истокам, когда Контрреформа достигла наивысшей точки, христиане были очень далеки от современного экуменизма. Логика отмены Нантского эдикта привела наихристианнейшего короля к тому, что он заставлял и поощрял совершать десятки тысяч святотатств.
Ни одному королю Франции еще не доводилось вести войну такого большого масштаба.
Ты показал себя победителем самой победы, отдав ее плоды побежденным.
Война, начавшаяся в 1688 году, возникла, по мнению некоторых историков, в результате проведения политики «присоединений», которая — и в этом парадокс — была как раз направлена на то, чтобы ее предотвратить. Поводом для нее послужили события, связанные с Пфальцем, но замысел осуществления «славной революции», преследующей восстановление протестантизма во дворце английских королей, предшествовал штурму Филипсбурга, предпринятому французскими войсками. Эта война привлекла к себе внимание великими сражениями, разыгравшимися на суше — при Флерюсе, Стенкерке, Неервиндене, — но в основном война ведется на море. Слишком много предвзятых мнений скрывают ее действительную сущность, которая весьма причудлива и парадоксальна, но которая больше, чем любая другая, предвещает наши современные войны.
