– Не у нас. Здесь наука уже давно в коматозе последние дни доживает, а за бугром цветет и пахнет. Биология очень перспективна, например, в сельском хозяйстве. Думаю, что ноги экспериментов Лавренюка оттуда и растут. Да и работал он с племенными животными, кроликами и свиньями, что тоже намекает. Все вполне логически вписывается в нашу канву. Лавренюку за пятьдесят, в момент развала Союза он был максимум зеленым аспирантом на биофаке какого-нибудь университета одной из бывших республик, откуда вполне мог отправиться работать в полулегальную биотехнологическую лабораторию. Они сотнями раскиданы по всему миру, особенно в Южной Азии, половина квалифицированного персонала как раз выходцы из Союза.
Какое-то время мы молчали. Отец курил и смотрел в окно. Я пытался осмыслить услышанное.
– Что ты намерен предпринять? – наконец задал он давно терзавший его вопрос.
Я пожал плечами. Откровенничать с ним желания не было, но и врать не хотелось.
– Прекратить это все.
– Каким образом?
– Каким получится. Буду действовать по обстановке.
– Какая у меня роль?
Я удивленно посмотрел на отца.
– Неужто желаешь присоединиться? Это опасно.
– Плевать! – неожиданно яростно сказал он. – Эта сволочь меня уже по рукам и ногам опутала. Работа парализована. Сотрудников почти не осталось. Кафедра на грани исчезновения. А тут еще и это.
Отец кивнул в сторону саркофага, а потом вдруг грязно выругался.
– Мне это видится болезнью, эпидемией. Если не остановить заразу, рано или поздно она поразит всех, и тогда будет поздно.
– Лучше и не скажешь.
Я потянулся и взял папку с документами на тело в саркофаге, а затем вручил ее отцу.
– Без обид, но твоя роль будет небольшой и, так сказать, отсроченной. Оставляю тебе документы и этот ящик. Можешь делать с ними что угодно. Исследуй, приглашай поглазеть коллег, да хоть экскурсии устраивай для своих солдатиков. Готовь почву, так сказать, оттачивай мастерство, потому что скоро к тебе побегут со всех ног журналисты, блогеры и прочие медийщики.
– Какие еще журналисты? – Отец наморщил лоб. – Ничего не понял. С какой стати они ко мне побегут?
– Еще как побегут. Уж поверь. Я скоро вскрою этот гнойник и вонь такая пойдет, что не заметить ее будет невозможно. Вот тогда-то ты и выступишь. Привлекай коллег, пиши статьи, обличай, не жалея красок. Если информация пойдет не от анонимных аккаунтов в «Твиттере», а от маститых ученых, это вызовет больше доверия и не позволит сенсации раствориться в пене ежедневных слухов. Я хочу, чтобы на гребне информационной волны был ты.
– Хорошо! – сказал отец, хищно осклабившись. – Пускай хоть сейчас бегут, мне есть, что сказать.
– Вот и отлично. Но попридержи коней. Фальстарт будет хуже бездействия.
– Как я пойму?
– Постараюсь позвонить и дать отмашку. Но если вдруг что… – я замялся. – Если начнется возня, а от меня не будет вестей, то действуй на свое усмотрение. Меня, скорее всего, уже не будет в живых.
Отец дернулся, как от пощечины, но ничего не сказал.
– И еще кое-что. Для установления связи между теми крысами вы соединяли кровеносные системы. А существует хотя бы теоретическая возможность такой связи на расстоянии?
– О каком расстоянии идет речь? Две соседние лаборатории через стенку?
– Нет. Сотни километров. А может и тысячи.
– Невозможно! – безапелляционно заявил отец, но, глянув на меня, неожиданно смягчил категоричность: – Или возможно?
Я кивнул.
– Ну уж извини! – он виновато развел руками. – Я предупреждал, что от меня будет мало проку.
Снова повисла гнетущая тишина, уже не намекая, а вопя во все горло, что нам больше нечего сказать друг другу. Предсказуемо оказалось, кроме как о деятельности моей бывшей и этого Лавренюка, нам и говорить-то было не о чем. Мы чужие, хотя по крови и были самими близкими на этой планете.
– Мне пора, – сказал я и просто пошел к выходу. Не хотелось оглядываться и уж тем более прощаться с объятиями и рукопожатиями, но, когда я переступил порог, отец странно крякнул и я против воли обернулся. Он стоял со вскинутой рукой, как будто махал мне на прощанье, а потом вдруг сказал:
– Береги себя.
– Я постараюсь. Прощай.
Уходя, я вновь подумал, что очень вовремя избавился от Алены. Эта дуреха не позволила бы бросить саркофаг с телом, попыталась бы выяснить личность девушки и найти родственников, чтобы огорчить страшным известием. Ее душа была еще жива и полна сострадания. А мне было плевать. Я жил единственной мыслью об уничтожении КУБа, любой ценой и невзирая ни на какие сопутствующие жертвы.
