Когда до цели моего пути оставалось полторы сотни километров и день начал клониться к исходу, я резко сбавил скорость и свернул с федеральной трассы сначала на какую-то сельскую второстепенную, а потом и вовсе на грунтовую дорогу. На исходе был период белых ночей и говорить о наступлении вечера можно было с большой оговоркой, потому как за окном машины подступающая ночь едва напоминала изрядно рассеянные сумерки. Первое время я по царству чудовищных колдобин и возникающих на пути самых неожиданных препятствий передвигался даже без света, но потом все же пришлось включить свет. Судя по всему, я заехал на территорию заброшенного колхоза, потому что фары выхватывали из мрака ржавые остовы брошенных комбайнов, сожженный трактор, обглоданный скелет бывшей фермы, торчащие прямо из земли толстые искореженные трубы. Это было какой-то декорацией к фильму-катастрофе, а не ожидаемой пасторали сельской идиллии Руси-матушки. Мало верилось, что всего пару минут назад моя «скорая» с ветерком катила по ровной, прекрасно освещенной дороге в компании красивых автомобилей, мимо ярких рекламных огней придорожных кафе и мотелей, призывно манящих скидками многочисленных заправок и прочих признаков развитой цивилизации. Отъехав же всего пару километров вглубь от этого праздника жизни, я попал в какое-то мрачное небытие.
Убедившись, что забрался в самую что ни на есть беспросветную глушь, я остановился, потушил фары, включил освещение в салоне «скорой» и перебрался назад. Глядя на черный матовый, мигающий цветными огнями саркофаг, я долго собирался с духом, прежде чем отважился открыть его. Он занимал почти все свободное пространство, выглядел неприступно и от него веяло жутью настолько, что не хотелось даже прикасаться.
Саркофаг был братом-близнецом виденных мною в вагоне. Хоть те и оказались, по словам Алены, обманками, однако открывались они наверняка одинаково. Нащупав в изголовье три клавиши замка, я поочередно нажал их и приготовился к удару по обонянию. Но саркофаг лишь вздрогнул, в его утробе что-то зашипело-зажужжало, послышался легкий свист всасываемого воздуха и он просто раскрылся двумя створками гигантского моллюска. Никакой сероводородной вони не было, по ноздрям ударило чем-то слегка похожим на карболку, но скоро этот запах смешался с воздухом внутри «скорой» и я его перестал воспринимать. Значит, Аля не соврала, в поезде действительно были муляжи, предназначенные для отпугивания.
Передо мной в мягком люминесцентном свете под несколькими слоями ткани лежала девушка. Но это я знал, что она была девушкой. Понять же это даже после откидывания тряпок и тщательного осмотра тела было практически невозможно. Ни первичных, ни вторичных половых признаков – это был не человек, а покрытый бледно-фиолетовой сеткой венозных сосудов сизый студень, в очертаниях которого лишь угадывались ноги, руки, голова. И при этом студень жил, дышал – приглядевшись, можно было заметить, как чуть поднимается и тут же резко опадает его грудная клетка в судорожном дыхательном ритме, как едва пульсируют под прозрачной кожей сосуды, как подрагивают толстые водянистые веки.
Я закрыл саркофаг, а потом повторил все, но уже под зорким оком камеры, снимающей видео в высоком разрешении и в сопровождении моих дилетантских комментариев.
***
Выбираясь обратно на трассу, я пытался набросать дальнейший план действий. Вообще-то, он у меня уже давно созрел в голове, еще до знакомства с Алей, и его реализация была лишь вопросом времени. Но сколько бы я не откладывал его на потом, сколько бы не искал обходные пути в надежде обнаружить хоть какой-то намек на альтернативу, но увы. План этот уже был безальтернативным с того самого момента, когда в деле огромным вонючим пузырем всплыли на поверхность проклятая биология и посвятившая ей жизнь моя бывшая жена. Среди населяющих планету семи миллиардов людей единственным человеком, кто мог бы меня хоть как-то сориентировать в этом лабиринте, был мой отец. И из всех людей на планете Земля мне меньше всего хотелось звонить именно ему, я бы с большим удовольствием поговорил даже с бывшей женой или той же Ириной из Трехсосенки.
Мы настолько давно общались последний раз, что я даже при большом желании не вспомнил бы, когда именно это было. Развод с Ленкой уже начал покрываться патиной забытья в моей памяти, а это было еще раньше. Собственно, тот телефонный разговор, когда я ему сообщил о принятом решении расстаться с некогда любимой женщиной, и был последним в нашей жизни. И, судя по отсутствию хоть каких попыток связаться со мной, отец испытывал от нашего общения едва ли меньший дискомфорт, нежели я сам. Однако телефонный номер этого человека я всегда хранил в списке контактов и, порой, даже интересовался у общих знакомых судьбой родителя. А когда он менял номер телефона или адрес, я неизменно узнавал новый, будто чувствовал, что рано или поздно нам предстоит встреча.
