В Питер въехал за пару часов до условного рассвета. Но это тысячей километров южнее солнце только готовилось показаться из-за горизонта и разогнать ночную мглу, в окрестностях же Петербурга разгонять было нечего, там властвовали белые ночи. С удивлением крутя головой, словно турист из далекой африканской страны, я безуспешно пытался увиденное соотнести с ощущениями. Глядя на часы и пустые спящие улицы, сознание хоть и со скрипом, но признавало фактическую ночь за окном, а вот неразумное подсознание сопротивлялось. За городом этот диссонанс не так ощущался, а вот полупустые проспекты и отсутствие трафика на дорогах с редкими, в основном служебными, автомобилями вызывали оторопь и невольную ассоциацию с каким-нибудь карантином или военным положением. Я и не подозревал, что настолько отвык от странностей родного города. Особых сантиментов я не испытывал, но и чувствовать себя непрошенным гостем не хотелось.
Немного поплутав по изменившимся до неузнаваемости улицам и с удивлением читая знакомые дорожные указатели с незнакомыми свечками жилых высоток и кварталами торговых центров, я только лишь под утро добрался до бывшего научного городка. С Питером мне пришлось распрощаться в начале далеких девяностых прошлого столетия, и он мне запомнился депрессивно умирающим, как и вся страна в те лихие времена. Увидев ровные дороги и красивые новые дома рядом с отреставрированными старыми, я невольно испытал гордость за малую родину. Но все стало на свои места, когда моя «скорая», по окраинам проскочив город, снова оказалась в пригороде, где по-прежнему царили те самые девяностые с разбитыми дорогами и запустением. Некогда здесь жизнь била ключом, на осушенных болотах ухоженными поселками раскинулись профессорские дачи, за ними под надежной защитой вековых сосен и елей укрылись многочисленные биостанции, и совсем вдалеке от ненужных глаз, за неприступными кирпичными стенами с опушкой из колючей проволоки, расположились секретные лаборатории. И если на бывших профессорских дачах жизнь все еще не угасала, а кое-где даже демонстрировала явный прогресс в виде крепких особняков и даже дворцов, то на месте биостанций царил регресс. Запущенная и местами проросшая молодыми деревьями дорога уныло тянулась мимо брошенных корпусов с выбитыми окнами и прохудившимися шиферными крышами. Пару раз встречались аборигены, больше похожие на бездомных, да небольшие стаи бродячих псов; и те, и другие словно по команде останавливались и провожали мою машину свирепыми голодными взглядами, вынуждая прибавлять скорость.
Я в тех местах не был лет тридцать и ехал скорее по наитию, потому что местность изменилась слишком кардинально, чтобы ориентироваться по каким-то запомнившимся в детстве достопримечательностям, которых уже просто не существовало. Мне помнилась только эта дорога, по которой отец несколько раз возил меня с дачи в свою лабораторию. И вот спустя час осторожного продвижения по настоящему лесу с намеком на дорогу, которая уже давно напоминала скорее тропу, причем постоянно сужающуюся, бампер «скорой» неожиданно уперся в старые железные ворота с гнутой ржавой табличкой: «Охраняемая территория! Охрана стреляет без предупреждения!». Я даже испугаться не успел, да и на мое счастье скорость была практически нулевой, поэтому от небольшого удара ворота просто раскрылись. На воротах сквозь серую краску по центру едва проступали контуры красных звезд, в прошлом указывавших на армейскую принадлежность территории за ними. Звезды стыдливо закрасили, отрекаясь от пагубного влияния советской военщины, однако подобная демилитаризация с использованием дешевой китайской краски ожидаемо закончилась ничем, год за годом алые звезды избавлялись от серых струпьев и вскорости грозили снова явить себя миру. Правда, свидетелей этому вряд ли будет много, и в былые времена здесь редко кто проезжал, а уж в нынешние – только инкогнито, вроде меня. За этими воротами был пустырь, где сваливали списанное оборудование, спецтранспорт и прочий секретный лабораторный мусор, который нельзя было выбрасывать на общие мусорные полигоны. Лаборанты в шутку назвали это место «помойкой», а после название закрепилось. В годы былого советского могущества за воротами дежурил, но чаще просто спал солдат. Несмотря на предупреждающую грозную табличку, стрелять ему было нечем, самым грозным его оружием был трехэтажный мат и, на крайний случай, телефонный аппарат в сторожке для вызова подкрепления. Въехав в ворота, я ожидаемо не увидел ни охраны, ни шлагбаума, разве что на месте, где когда-то стоял теремок сторожки, из травы снулой змеей торчал измочаленный телефонный кабель.
