Рыжий, низкорослый и худосочный, он скорее напоминал незрелого мальчугана, однако у главаря не было одного глаза, и всю его правую часть лица располосовывал безобразный шрам, без лишних намёков дающий понять всякому, что с подобным типом враждовать опасно. Да что там, с ним лучше вовсе не пересекаться — ни дорогами, ни даже взглядом.
— Да отразится он в вечности, — проворчал сквозь стиснутые губы Ватрушка.
Он расположился на деревянном сидении напротив пятёрки незнакомцев, которых видел впервые, и потому чувствовал себя неуверенно и неуютно. Предводитель улыбался, словно гостеприимный хозяин, и даже предложил Онкелиану выпить, однако каждому было ясно, что поистине скрывалось за этими ровными и белыми зубами.
— Да благословит тебя Одакис и Кисарит, — заявил рыжий явно в честь праздника. — Ну, что, ты собрал столько, сколько тебе велел найти Арин?
— Это всё, что есть.
Онкелиан бросил кожаный мешочек с деньгами на стол, и по кабинке разнёсся лёгкий перезвон металла. Одноглазый открыл кошель, осмотрел сокровища Ватрушки, которые не очень-то его заинтересовали, кроме большой золотой монеты, сверкающей и иноземной, в которой уже кто-то просверлил дырку. Предводитель взял в руки именно её, а мешочек пододвинул к своему подчинённому со словами:
— Пересчитай.
— Этого будет достаточно? — выпалил нетерпеливый маг. — Я уже заложил несколько товаров Суклеману, он должен был передать вам средства…
— Суклеман… нам не хозяин, — медленно и жутко вымолвил главарь, поглядывая через отверстие в монете своим единственным здоровым глазом на Онкелиана. — Мы не имеем отношения к братству Золотой Луны, но действуем самостоятельно. Не потому ли ты нас выбрал, добрый дин? Однако мы, как и Суклеман, ценим то, что вечно, что не покрывается патиной. Прежде бы сгодилось слово благородного мужа, однако… однако ныне мы принимаем только золото. Оно не теряет значимости.
— Но я правда выплачу остальную часть позже! — брызжа слюной, рыкнул собеседник.
Онкелиан злобно оскалился, а предводитель банды, наоборот, расплылся в улыбке.
— Здесь двести семьдесят пять нир серебром. Не хватает чутка до трёхсот, — прошептал помощник на ухо рыжему.
— Не хватает. Тебе не хватает, добрый дин! — наигранно печально произнёс одноглазый парень. — Послушай. Ты, вроде, славный малый. Может, заберёшь своё добро и пойдёшь с миром? Вернёшься, как подкопишь деньжат, и мы заключим сделку потом? Куда ты так торопишься?
— Хозяин сегодня в хорошем расположении духа. Пользуйся, малец, — прохрипел один из бугаев, складывая руки на груди.
— Нет, я уже всё решил. Я хочу этого… как можно скорей.
— Ну, что ж, — промурлыкал рыжий так, словно теперь у него вообще не имелось иного выхода, кроме как согласиться на первоначальные условия. — В конце концов, сверху ты вручил нам эту прелесть.
Он повертел на ладони золотую монету, а затем отправил её в карман собственного пальто.
— По рукам тогда?
— Да! — почти прокричал Онкелиан, сверкая направо и налево полубезумным взглядом. — И, прошу вас, господа: я хочу, чтобы он страдал, сотворите с ним нечто ужасное. Только не убивайте. Пускай помнит всё и мучается, но живёт долго!
— Страдания — это наше тавро.
После пробуждения, конечно, Бел-Атар обнаружил пропажу амулета, однако опасения Ватрушки не подтвердились — чужеземец ничуть не расстроился, наоборот, он решил, что нечаянно потерял монету и теперь выказывал редкостное довольство от того, что «избавился от злого проклятья по воле случая». Казалось, наивный Касарбин ничего не подозревал. Он, словно восковая свеча, размяк от тепла, которым всегда славилась ставка Белой Семёрки. В конце концов, могло ли быть иначе, ведь в этом доме имелось слишком мало окон, а печь почти не прекращала работу, постоянно осаждённая Онкелианом, пристрастным к стряпчеству? Лишь с помощью выпечки маг мог усмирить свои расшалившиеся нервы, и стоило ему перехватить по неосторожности пронзительный взгляд иноземного художника, как Ватрушка начинал ощущать тошноту и неприятное покалывание в руках. Но волшебник быстро отводил взор, и в итоге Касарбин ни о чём так и не догадался.
Спустя несколько дней всё утихомирилось, и жизнь вошла в привычное русло. Правда, Онкелиан страшно удивился тому, что вскоре после празднества цветов Ирмингаут отсчитала ему пособие — долю серебром из тех денег, что эльфийка получила как аванс за определённого сорта услуги. Угрызения совести, снедающие Онкелиана, то усиливались, то ослабевали. С одной стороны, если бы он проявил такую добродетель, как терпение, то смог бы расплатиться с наёмниками, не прибегая к краже и не опускаясь ещё ниже на дно, не зарываясь в ил, подобно неблагородному сому или угрю. Впрочем, Онкелиан никогда не отличался терпением. Коли он умел бы покорно терпеть побои и сносить оскорбления, не принимая их в расчёт, то давно из заурядного мага перевоплотился бы в волшебного гебра — почтенную и многоуважаемую особу, которой открыты все двери и которая всегда желанна при дворе Его Высочества.
