Зархеля с детства учили, что крокодил побеждает пса в болоте, но на суше крокодила поборет даже беспородная сука, так что он прекрасно понимал, каким должен быть его следующий ход: надлежит запрудить весь дворец стоячими водами. Из трясины спасу нет даже самым сильным и ловким. Мощь и отчаянное сопротивление, напротив, лишь затягивают на дно, превращаясь в топях в истинные слабости.
Говорят, однажды лунг проснулся, вышел на балкон своего белокаменного дома и взглянул на величественный город, что он воздвигнул в содружестве с братьями и сёстрами. Взглянул на все эти переплетения улиц, всхолмья замков, затенения садов, на училища и храмы, библиотеки и склады провизии, ратуши и лазареты, на порты, рынки и харчевни; на расцвет культуры, ремёсел и всяческих наук. И ужаснулся. Потому, что до сих пор не мог забыть цену, которую пришлось отдать за столь дивную картину.
Глубокое разочарование наполнило его душу и разбило сердце, ведь он так и не сумел создать главное, утвердить незыблемое, озарить путь каждому неугасимым пламенем. Где справедливость? Где единение? Где Лучшее и Светлое?
Удобство, долгожительство и красота поверхности — это не добродетели.
Кто был этот лунг? Может, любой бессмертный древний, а, может, и сам Эр Данаарн — он уже не знал наверняка, зато чудесно помнил такую прибаутку.
Печально вздохнув, а потом надменно хмыкнув, демон-оборотень поспешил к последнему препятствию, что отделяло его от тайного выхода из Янтарного дворца — к грязной, заросшей тиной решётке старого стока. Большой туннель рассекал подземелье замка и выбирался на восточную сторону, поближе к Сломанному берегу, где его окружали разбитые каменные глыбы и густые кущи папоротника. Под ногами Эра журчал узкий ручеёк буро-коричневой воды — всё, что осталось от некогда стремительного потока нечистот, который два десятилетия назад перенаправили в новенькую, передовую канализацию. Работающую без приключений, как положено, что немаловажно. Бессмертный, не задумываясь, наступил в воду изящным сапогом из тонкой кожи, совершил очередной размашистый шаг, затем отодвинул рукой занавес из стелющихся зелёных растений, усыпанных мелкими белыми цветочками, и обнажил оградительную решётку, за которой отчётливо просматривались изгибы Сломанного берега на фоне глянцевого ночного неба, испещрённого звёздами.
— Наконец-то мы встретились, Эмин-Тар, — проговорил Эр, впиваясь золотыми, блестящими зеницами в глаза гостьи и улыбаясь весьма язвительно.
— Я тоже рада нашему свиданию, Аман-Тар, — тихо прошептала Ирмингаут.
Она внимательно изучала внешний облик Эймана Эра Данаарна, ища в маге нечто знакомое, но, то ли память подводила её, то ли глаза — пока ещё эльфийка доподлинно не знала. Однако, она с уверенностью могла сказать, что этот Эр Данаарн — совсем не тот же самый бессмертный древний, с которым она имела удовольствие сталкиваться на просторах Предела и который носил точно такое же имя. А среди лунгов обычно не происходило подобных недоразумений. Имя для древних — неприкосновенная собственность, как прибыльное поместье или разящий меч. Впрочем, кто из сведущих в истории захочет называть себя в честь изгнанного и проклятого?
Эйман Эр Данаарн, владыка Покрова — содружества магов — однажды устроил в Пределе чуть ли не настоящий переворот, но он потерпел неудачу, к счастью для жителей Мирсварина, и к несчастью для него самого и его приверженцев. Затем его заточили в непреступную тюрьму на окраинах заселённого лунгами мира — в Ар Амаум, соседствующую лишь с безлюдными пустынями и выветренными горными останцами. Именно там-то его и видела Ирмингаут, когда-то служащая в пограничном отряде и охраняющая узников, наиболее опасные из которых содержались в камерах из пал-силбани.
— Хотя, если Вы — тот, за кого себя выдаёте, то, должно быть, мы уже встречались на просторах Предела, — немного подумав, промолвила эльфийка, — или, коли вернее выразиться, мы виделись в его зловещих теснинах.
— Простите, госпожа. Память моя — уже не та, — едко изрёк древний, а затем снова улыбнулся самым жутким образом.
Эр находился за тёмно-зелёным ковром из стелющихся растений, в мрачном и узком туннеле, да и решётка разделяла двоих беседующих, так что большая часть его фигуры была покрыта густыми тенями, и оставалось лишь гадать, что же таится за тем, что маг решился показать — за этой бессердечной улыбкой, за холодными, блестящими золотом глазами.
— Память лунгов славится своей безукоризненностью! Кто Вы поистине такой? — возмущённо вышептала Ирмингаут, задевая пальцами правой рукоять меча.
— А ты сама — кто такая?
Поддавшись странному импульсу, Ирмингаут стянула капюшон с головы, а затем обнажила лицо, позволяя подозрительному незнакомцу досконально изучить её черты. Эр пробежался взором и по высоким и выдающимся скулам женщины, и по её белоснежным локонам, так похожим на гриву принца, и, задерживаясь на кроваво-красных глазах, заключил:
