На улице я быстро поймал такси, и пока шофер укладывал в багажник мой доспех, скрытый плотным чёрным мешком с лейблом магазина, мне не составило труда мысленно связаться с Апофисом, продолжающим находиться в здании. Я полюбопытствовал, чем же дракончик искусил продавца. А тот ответил, что надавил на его алчность, мол, начал подталкивать смертного к мысли, что столь грозный воин, как Громов, сделает магазину хорошую рекламу, если будет сражаться в их доспехах. Вот мужчина и согласился на понижение цены.
Я поблагодарил Апофиса, отметив, что он проделал ювелирную работу. Человек даже не понял, что кто-то вмешался в ход его мыслей.
Дракончик тоже был доволен собой и в хорошем настроении вернулся восвояси.
— Можно ехать, господин, — проговорил таксист, наконец-то запихав доспехи в багажник.
— Так поехали, — бросил я и уселся на заднее сиденье.
Водитель шустро погнал автомобиль по улочкам города, быстро превращающегося в военный лагерь. Многие государственные учреждения были отданы под нужды военных. Там они спали, складировали оружие, боеприпасы и продовольствие.
А ещё на улицах цокали копытами вереницы лошадей, которых вели в сторону Стены. Ведь в Пустоши, буквально в двадцати километрах от Стены, уже не работали сложные механизмы вроде автомобилей, потому и нужны были лошади. Думаю, их немало поляжет на полях сражений.
Пока же такси привезло меня к забору, опоясывающему владения Громова-старшего.
Я выбрался из машины, взял из багажника свои покупки и утопил кнопку дверного замка. Калитка открылась практически сразу, выпустив пару слуг. Они цапнули доспехи и потащили их в особняк. А я налегке пошёл за ними по брусчатой дорожке, подметив, что двор стал ещё более ухоженным.
На крыльце же меня поджидал Громов-старший. Его седая борода была всклокочена, а лицо с резкими морщинами и ниточками шрамом оказалось мрачным.
— Чего такая физиономия? — спросил я, взойдя по мраморным ступеням крыльца. — Запор мучает или не рад видеть внука?
Смертный тревожно покосился на прошмыгнувших в особняк слуг. Не успели ли они услышать мои слова? И Громов, видимо, решил, что не успели, поскольку его тревога ушла.
Однако он всё-таки сердито проворчал, шутливо погрозив мне пальцем:
— Нельзя так, нельзя так разговаривать с дедом.
— Ладно, дед, рассказывай, что тут да как у вас, и с чего у тебя физиономия такая мрачная.
— Пойдём, — приглашающе махнул он мне рукой, поправил пояс домашнего халата и повёл меня в особняк.
Тот тоже изменился в лучшую сторону. Старые обои сменились новыми, кое-где появился свежий паркет, а стены гостиной теперь украшали портреты членов семейства Громовых. Они взирали на нас под мерное тиканье напольных часов с кукушкой.
— Всю жизнь их берег, — кивнул на портреты мужчина, стоя подле камина, — надеялся, что однажды вот так повешу их в новом родовом гнезде.
— Мечты сбываются. Ну, если я им помогаю, — усмехнулся я и уселся на софу, попирающую гнутыми ножками ковёр. Тот занимал чуть ли не весь пол гостиной с винтажной мебелью.
— Родоначальник, Игнат Громов по прозвищу Гордый, — указал смертный на портрет, висящий выше остальных.
На нём был изображён лысоватый мужчина в меховой шубе с глазами навыкате и щекастым лицом.
— Похож на жабу в мехах, — выдал я своё ценное мнение и услышал недовольное пыхтение Громова. — А чего? Я человек простой, что вижу, то и говорю. Вот ты похож на сластолюбца из борделя, а я — на странствующего бога-философа.
Мужчина неожиданно помрачнел ещё больше. Повесил голову и тяжело выдавил:
— Выходит, ты уже знаешь, раз назвал меня сластолюбцем из борделя. Кто хоть сказал?
— Что знаю? — навострил я уши. — Нет, я много чего знаю, но мог уже и забыть. Освежи мою память.
Громов резко плюхнулся в кресло, да так, что чуть тапки не слетели, а потом закинул ногу на ногу и удручённо проговорил:
— Ты же знаешь, что у меня были отношения с…
— Да, да, со служанкой, чью грудь из Петрограда было видно. Кстати, что-то я её не заметил, пока по дому шёл.
— Ушла она, — печально вздохнул мужчина и глянул в окно. За ним беззаботно щебетали птички, усевшись на ветку яблони. — Я, значится, купил ящик винишка, решил попробовать бутылочку. Отметить кое-чего. Да так нализался, что… это… ну, в общем, с другой служанкой того. А эта дура сразу всё растрезвонила другим. Ну вот и сказочке конец. Ушла моя любимая, оставив после себя парочку пощёчин и несколько царапин от ногтей.
— А-а-а, вот чего ты такой мрачный. Всё-таки не в запоре дело.
— Я ей и так и сяк пытался всё объяснить, а она только глазами зло зыркала и проклинала меня. Может, ты чего посоветуешь? — с надеждой взглянул на меня смертный. — Осуждать-то всяк горазд. Вон Лидия из храма не вылезает, всё молится за меня. А посоветовать ничего не может, кроме как с извинениями и подарками к любви моей идти. А та, повторюсь, ни в какую.
— Попробуй извиниться перед ней в Прощёное воскресенье.
— А это что такое? — удивлённо вскинул брови Громов.
