Этот мирный день был последним, когда я видел их всех собравшихся вместе; чарующе бодрая, решительная Фрейя, старик Нельсон с невинными круглыми глазами, Джеспер, пылкий, сухощавый и стройный, с узким лицом, удивительно сдержанный, ибо подле своей Фрейи он был безгранично счастлив; все трое высокие, белокурые, с голубыми глазами разнообразных оттенков, и среди них мрачный надменный черноволосый голландец, почти на целую голову ниже и настолько толще каждого из них, что казался существом, способным раздуваться, — причудливым экземпляром обитателя какой-нибудь иной планеты.
Контраст бросился мне в глаза внезапно, когда мы отошли от обеденного стола и стояли на освещённой веранде. Он преследовал меня весь вечер, и я помню по сей день это впечатление чего-то забавного и в то же время зловещего.
Несколько недель спустя, вернувшись рано утром в Сингапур после путешествия на юг, я увидел бриг, стоящий на якоре во всем блеске и великолепии, словно его только что вынули из стеклянного ящика и бережно опустили на воду.
Он стоял в конце рейда, но я продвинулся вперед и занял свое обычное место прямо против города. Не успели мы позавтракать, как мне доложили, что лодка капитана Эллена плывет к нам.
Его нарядная гичка остановилась борт о борт с нами, в два прыжка он вбежал по парадному трапу и, пожав мне руку своими нервными пальцами, испытующе впился в меня глазами: он предполагал, что дорогой я заглянул на Семь Островов. Я полез в карман за аккуратно сложенной записочкой, которую он выхватил у меня из рук без всяких церемоний и удалился с ней на мостик, чтобы прочесть её в одиночестве.
Через некоторое время — довольно значительное — я последовал за ним наверх и застал его шагающим взад и вперед: эмоции делали его беспокойным даже в момент самого глубокого раздумья.
Он с торжеством кивнул мне головой.
— Ну, дорогой мой, — сказал он, — теперь я буду считать дни. Я понял, что он хотел сказать. Я знал, что молодые люди решили бежать из дому и обвенчаться без предварительных формальностей. Действительно, это было разумное решение. Старик Нельсон (или Нильсен) никогда не согласился бы мирно отдать Фрейю этому компрометирующему Джесперу. О небо! Что скажут голландские власти о таком браке! Это звучит курьезно. Но в мире нет ничего более себялюбивого и упорного, чем робкий человек, дрожащий над своим «маленьким поместьем», как называл свой дом и участок извиняющимся тоном старик Нельсон. Сердце, охваченное этим своеобразным страхом, способно сопротивляться рассудку, чувствам и насмешке. Оно — кремень.
Несмотря на это, Джеспер хотел просить его согласия, а потом поступить по-своему; но Фрейя решила ничего не говорить на том основании, что «папа только доведет себя до помешательства». Он и в самом деле мог заболеть, а тогда у неё не хватило бы духу его оставить. Вот вам здравый смысл женщины и прямота женских рассуждений.
А затем — мисс Фрейя могла читать «бедного дорогого папу», подобно всякой женщине, читающей мужчину, как раскрытую книгу. Если дочь уже ушла, старик Нельсон не стал бы мучиться. Он поднял бы крик, и конца не было бы жалобам и сетованиям, но это уж другое дело. Он был бы избавлен от подлинной пытки колебания и не терзался бы противоречивыми чувствами. А так как он был слишком робок, чтобы бесноваться, то, по прошествии периода сетований, он посвятил бы себя «своему маленькому поместью» и поддерживанию добрых отношений с властями.
Время исцелило бы всё. Фрейя думала, что она может подождать, управляя пока своим собственным домом на великолепном бриге и человеком, который её любил.
Это была самая подходящая жизнь для неё, научившейся ходить не на суше, а на палубе корабля. Она была дитя корабля, морская дева, если такая когда-нибудь существовала. И, конечно, она любила Джеспера и доверяла ему; но к её радости примешивался и оттенок беспокойства. Очень красиво и романтично владеть, как своей, собственностью, прекрасно закаленным и верным мечом, но можно ли им будет отражать грубые палочные удары судьбы — это другой вопрос.
Она знала, что из них двух она была более… как бы это сказать… более полновесна — не ухмыляйтесь, я говорю не об их физическом весе. Она только слегка беспокоилась, когда он уезжал, и у неё был я, который, на правах испытанного наперсника, осмеливался частенько ей нашептывать: «Чем раньше, тем лучше». Но у мисс Фрейи имелась особая жилка упрямства, и её основание для отсрочки было характерно: «Не раньше чем мне исполнится двадцать один год; тогда люди не сочтут меня недостаточно взрослой, чтобы отвечать за свои поступки».
Чувства Джеспера были до такой степени порабощены, что он даже ни разу не возражал против такого решения.
Она была великолепна — во всем, что бы ни делала или ни говорила, и… на этом он ставил точку. Думаю, он был достаточно тонок, чтобы чувствовать себя даже польщенным — иногда. А в утешение у него имелся бриг, который, казалось, был пропитан душой Фрейи, так как всё, что бы он ни делал на борту, было освящено его любовью.
