— Да. Если не… — повторила она задумчивым шепотом, подняв глаза к вечернему небу, не запятнанному ни единым облачком. Некоторое время мы молча смотрели на раскинувшееся внизу море. В сумерках оно казалось таинственно спокойным, словно доверчиво приготовлялось к долгому сну в эту теплую тропическую ночь. И тишина вокруг нас, казалось, не имела границ, не имела конца.
А потом мы снова стали говорить о Джеспере в обычном нашем тоне. Мы согласились, что во многих отношениях он слишком безрассуден. К счастью, бриг был на высоте положения. Казалось, всё было ему по силам. «Настоящее сокровище», — сказала мисс Фрейя. Она и её отец провели день на борту. Джеспер угощал их чаем. Папа брюзжал… Я отчетливо увидел под белоснежным тентом брига старика Нельсона, снедаемого всё возрастающей тайной тревогой и обмахивающегося шляпой. Комедийный папаша… Я узнал о новом образчике безумия Джеспера: он был огорчен тем, что не мог приделать ко всем дверям кают ручки из массивного серебра. «Точно я ему это разрешила бы!» — с шутливым негодованием заметила мисс Фрейя.
Между прочим, я узнал ещё, что Шульц, морской клептоман с патетическим голосом, пока держится на своем месте с одобрения мисс Фрейи. Джеспер доверил даме сердца свое намерение выправить психологию этого парня. Да, конечно. Весь мир был его другом, — ведь он дышал одним воздухом с Фрейей.
Случайно в разговоре я упомянул имя Химскирка и, к величайшему своему удивлению, испугал мисс Фрейю.
Глаза её выразили что-то похожее на страдание, и в то же время она прикусила губу, как будто сдерживая взрыв смеха. О да! Химскирк был в бунгало в одно время с Джеспером, но он приехал на день позже. Уплыл он в один день с бригом, но через несколько часов после него.
— Какой помехой, должно быть, он был для вас двоих, — сочувственно сказал я.
Она взглянула на меня как-то испуганно и весело и вдруг разразилась звонким смехом:
— Ха-ха-ха!
Я от всей души присоединился к ней, но мой смех звучал не так очаровательно.
— Ха-ха-ха!.. Ну, не смешон ли он? Ха-ха-ха!
Мне представились бессмысленно свирепые круглые глаза старика Нельсона и его заискивающее обращение с лейтенантом, и это вызвало новый приступ смеха.
— Он выглядит, — еле выговорил я, — он выглядит — ха-ха-ха! — среди вас троих… как несчастный черный таракан. Ха-ха-ха!
Она снова звонко расхохоталась, убежала в свою комнату и захлопнула за собой дверь, оставив меня в глубоком изумлении. Я сразу перестал смеяться.
— Над чем смеялись? — раздался голос старика Нельсона со ступенек веранды.
Он поднялся наверх, уселся и раздул щеки с невыразимо глупым видом. Но мне уж не хотелось больше смеяться. «И над чем, черт возьми, мы так неудержимо смеялись?» — спрашивал я себя. Я вдруг почувствовал уныние. Ах, да! Первой засмеялась Фрейя. «Девушка переутомлена», — подумал я. И, право, это было не удивительно.
Я не ответил на вопрос старика Нельсона, но он был слишком расстроен визитом Джеспера, чтобы думать о чем-нибудь постороннем. Он даже спросил меня, не возьмусь ли я намекнуть Джесперу, что здесь, на Семи Островах, в нем не нуждаются. Я заявил, что не вижу необходимости. Основываясь на некоторых обстоятельствах, недавно дошедших до моего сведения, я смею думать — в недалеком будущем Джеспер Эллен не станет его тревожить.
Он серьезно воскликнул: «Слава богу!» — так что я опять чуть не расхохотался, однако при этом он не просиял.
По-видимому, Химскирк приложил на этот раз все усилия к тому, чтобы быть неприятным. Лейтенант сильно испугал старика Нельсона, выразив мрачное удивление, что правительство разрешило белому человеку поселиться в этих местах.
— Это противоречит нашей политике, — заметил он. Затем лейтенант обвинил старика в том, что он, собственно, не лучше англичанина, и даже старался затеять с ним ссору из-за его незнания голландского языка.
— Я слишком стар, чтобы изучать его теперь, сказал я ему, — грустно вздохнул старик Нельсон (или Нильсен). — А он говорит, что мне уже давным-давно следовало выучить голландский язык. Я поселился на жительство в голландских колониях. Мое незнание голландского языка, говорит он, возмутительно. Он так свирепо со мной обращался, словно я — какой-нибудь китаец.
Ясно, что его терзали умышленно. Он не упомянул о том, сколько бутылок своего лучшего кларета он выставил на алтарь примирения. Должно быть, возлияния были обильные. Но старик Нельсон (или Нильсен) по натуре своей гостеприимен. Против этого он ничего не имел; а я жалел только о том, что эта добродетель обратилась на лейтенанта — командира «Нептуна». Я горел желанием сообщить ему, что, по всем вероятиям, он будет избавлен также и от посещений Химскирка. Я этого не сделал только из боязни (нелепой, пожалуй) вызвать у него какие-либо подозрения. Как будто они могли возникнуть у этого простодушного комедийного отца!
Довольно странно, что последнее слово на тему о Химскирке было сказано Фрейей и именно в таком смысле.
