За обедом лейтенант упорно не сходил с языка старика Нельсона. Наконец я проворчал чуть слышно: «Чёрт бы побрал лейтенанта!» Я видел, что девушка также начала приходить в отчаяние.
— И он был совсем нездоров — правда, Фрейя? — причитал старик Нельсон. — Может быть, оттого-то он и был таким сварливым, а, Фрейя? Он выглядел очень скверно, когда оставил нас так внезапно. Должно быть, и печень у него не в порядке.
— Ну в конце концов он поправится, — нетерпеливо сказала Фрейя. — И брось ты о нем беспокоиться, папа. Очень возможно, что ты не скоро его увидишь.
Взгляд, каким она ответила на мою сдержанную улыбку, был невеселый. За последние два часа глаза её как будто ввалились, лицо побледнело. Мы слишком много смеялись. Она переутомлена! Взволнована приближением решительного момента. Искренняя, смелая, самоуверенная, она, тем не менее, должна была, приняв решение, чувствовать боль и угрызения совести. Та сила любви, какая привела её к этому решению, должна была, с другой стороны, вызвать в ней сильное напряжение, не лишенное, быть может, и легких угрызений совести. Она была честна… а здесь, напротив неё, за столом, сидел бедный старик Нельсон (или Нильсен) и смотрел на неё круглыми глазами, такой забавный в своей ярости, что мог растрогать самое беззаботное сердце.
Он рано удалился в свою комнату, чтобы убаюкать себя перед сном просмотром счетных книг.
Мы вдвоем ещё около часу оставались на веранде, вяло обмениваясь пустыми фразами, словно мы были душевно истощены нашим длинным дневным разговором на единственную важную тему. И, однако, было что-то, о чем она могла сказать другу. Но не сказала. Мы расстались молча.
Быть может, она не доверяла моему мужскому здравому смыслу… О Фрейя!
Спускаясь по крутой тропинке к пристани, я встретил в тени валунов и кустарника закутанную женскую фигуру.
Сначала она меня испугала, неожиданно появившись на тропинке из-за скалы. Но через секунду мне пришло в голову, что это только горничная Фрейи, полукровка — наполовину малайка, наполовину португалка. Около дома часто мелькало её оливковое лицо и ослепительно белые зубы. Иногда я следил за ней издали, когда она сидела вблизи дома в тени фруктовых деревьев, расчесывая и заплетая в косы свои длинные волосы цвета воронова крыла.
Казалось, это было её главное занятие в свободные часы.
Мы часто обменивались кивками и улыбками, а иногда и несколькими словами. Она была хорошеньким созданием.
А однажды я одобрительно наблюдал, как она делает забавные, выразительные гримасы за спиной Химскирка. Я знал от Джеспера, что она посвящена в тайну — подобно субретке в комедиях. Она должна была сопровождать Фрейю на её необычном пути к браку и счастью «до конца жизни». Но зачем она бродит близ бухты ночью — если не по своим собственным любовным делам, спрашивал я себя.
Но насколько я знал, никого подходящего для неё не было на всей группе Семи Островов. Вдруг мне пришло в голову, что она подстерегала здесь меня.
Она колебалась с минуту, закутанная с головы до ног, темная и застенчивая. Я подошел к ней, а что я чувствовал — до этого никому нет дела.
— Что такое? — спросил я очень тихо.
— Никто не знает, что я здесь, — прошептала она.
— И никто нас не видит, — шепнул я в ответ.
До меня донесся шепот:
— Я так испугалась.
Вдруг с ещё освещённой веранды, на высоте сорока футов над нашими головами, раздался звонкий повелительный голос Фрейи, заставивший нас вздрогнуть:
— Антония!
С приглушенным возгласом робеющая девушка исчезла с тропинки. В ближних кустах зашуршало, потом наступила тишина. Я ждал в недоумении. Огни на веранде погасли. Подождав ещё немного, я спустился вниз, к лодке, недоумевая больше чем когда-либо.
Мне особенно запомнились все подробности этого визита — последнего моего визита в бунгало Нельсона. Прибыв в Проливы, я нашел телеграмму, которая заставила меня немедленно бросить службу и вернуться домой. Мне пришлось отчаянно повозиться, чтобы захватить почтовое судно, отправляющееся на следующий день, но я нашел время набросать две коротенькие записки: одну Фрейе, другую Джесперу. Позднее я написал длинное письмо, на этот раз одному Эллену. Ответа я не получил. Тогда я отыскал его брата, вернее — единокровного брата, лондонского адвоката, бледного спокойного маленького человечка, задумчиво поглядывавшего на меня поверх очков.
Джеспер у отца был единственным ребенком от второго брака, который не встретил одобрения со стороны первой, уже взрослой семьи.
— Вы не слыхали о нем целые века! — повторил я со скрытой досадой. — Осмелюсь спросить, что вы подразумеваете в данном случае под «веками»?
— А то, что мне нет дела, услышу я о нем когда-нибудь или нет, — заявил маленький адвокат, сразу делаясь неприятным.
