Я не мог быть единственным ловчим на весь Пхукет. Если только остальные, узнав про схватку восставших из небытия Духов, не свалили кто куда. Что очень маловероятно, ведь Виктор крайне удивился моему появлению на крыше. Чтобы увидеть ту схватку, я оказался там, где оказаться способен вроде как далеко не всякий ловчий, и большинство наших «собратьев» попросту не знали ни о каком грядущем бедствии.
Праздник назывался Фестивалем Голодных Духов, и вообще-то отмечался ежегодно в августе или сентябре, но этот год был особенным для тайцев. В этот год они отмечали хрен-пойми-сколько-летие со дня кончины одного из своих знаменитых правителей, чьё имя я забыл, едва прочитав. Отсюда и такой ажиотаж, и такой нехилый сдвиг во времени проведения: с сентября на декабрь. Тем же объяснялся и дикий наплыв туристов.
Потраченная на диверсию жизненная энергия медленно восстанавливалась. Не знаю, по каким законам или правилам, но деление вновь заполнялось красным. Я подозревал, что это как-то связано с количеством спящих вокруг, и что-то мне подсказывало, что культура, к которой они принадлежали, играла не последнюю роль.
Жигуль, будто в благодарность за увольнительную, вёл себя тихо. Столбец его прогресса заполнился на треть, но вот что у него в качестве второго таланта, я не знал. Стоило бы полазить по сети, поискать… Найти инфу по гремлину не так сложно, тварь-то популярная. Но сейчас уже не до Жигуля.
Лихо упорно вело меня на юг. Я напился энергетиков, потому как не выспался от слова «совсем», и нанял за немалые деньги какого-то мотоциклиста-китайца, который хоть сколько-то говорил по-русски. Остальные наотрез отказывались куда-либо ехать, благоухающие цветами и улыбками. У них был праздник. Священный день какого-то там очищения. Один только Ли готов был зарабатывать на туристах, и делал это с нездоровым азартом. Он сразу сказал, что хочет квартиру, и что ему пофиг на меня и на всех тайских правителей, вместе взятых. И ещё больше пофиг ему на праздник очищения. Довезёт – и назад, искать ещё таких же отмороженных на голову и готовых платить. А после, с наступлением темноты, когда Фестиваль развернётся в полную силу, он поедет на гору Матаосипсонг, самый высокий пик Пхукета, смотреть театрализованное представление и огненное шоу.
Ехать пришлось немало, останавливались мы разве что воды набрать из многочисленных родников, а нечастые разговоры всё равно сводились к деньгам, к тому, сколько Ли их надо, чтобы жениться на Сун, и чтобы его заносчивый брат пришёл, наконец, с извинениями – ведь он, Ли, тоже достоин их фамилии! Странный китаёза то и дело оглядывал меня с головы до ног оценивающе-жадным взглядом, будто каждый раз успокаивал себя, что не продешевил. Выглядел я ни фига не олигархом. Что с меня брать? Рубашку разве что… Его маленький безгубый рот, больше похожий на случайный разрез какой-то, никогда не улыбался, а только испускал брюзжание по поводу денег. Жадный китаец попался… Слишком жадный.
Но однажды он вдруг заговорил прямо в дороге.
– Еда. Есть? Еда н-нада!.. – и мотоцикл вильнул, хоть дорога и была ровная.
Я почему-то расслышал его уж слишком хорошо. И вовремя насторожился, хоть ничто и не предвещало такого поворота.
А поворачивалась у него голова. Прямо на ходу, на девяносто градусов, как у филина какого-нибудь! Он был без шлема, а чёрные патлы так и продолжили развеваться к затылку, теперь уже против движения! Пальмы знакомо зарябили…
– Есть! Пища! – маленький рот округлился, почернел бездонным провалом, и без того выступающие скулы заострились, а щелки глаз потемнели – низкие веки покрылись сетью нездорово крупных капилляров. Меня вдруг потянуло к нему, как к бывшей на её свадьбе. Я упёрся упырёнышу в спину, но вместо рта у него была самая, сука, настоящая чёрная дыра! Мышцы задрожали, и я понял: шансов нет.
Ну, на хрен!
Жигуль заклинил передние тормоза с хриплым «Банза-а-ай!», и мотоцикл подняло в воздух. Я сгруппировался, обняв руками голову, как когда-то учили в армии, но удар об асфальт всё равно вышел сильным. Как самый настоящий Колобок, я прокатился кубарем метров десять, не меньше, и только после остановился. Болело всё. Но это хотя бы значило, что я ещё жив.
Дорога была пуста и постоянно поворачивала влево, повторяя изгиб прибрежного лесистого холма. Мотоцикл валялся метрах в семи от меня, а Ли – завёрнутый весь и смятый – ещё дальше. Я сел, пытаясь удержать изображение перед глазами на месте – сотрясение стопроцентное.
Заполненных делений жизненной силы осталось всего два, к тому же прекратилось заполнение использованного у парома. Я глянул внутрь себя мельком, чтобы только лишний раз убедиться, что гол, как сокол. Что нет у меня ни хрена против таких вот кракозябр. И что это, твою мать, вообще было? Ведь не ловчий же, я проверял его перед поездкой!
Ли зашевелился. Судя по тому, как эффектно он ко мне повернулся прямо на ходу, переломы ему не страшны. Но бежать было некуда, да и бессмысленно. Бежать – последнее, что можно было придумать в такой ситуации.
