Истоки, одарённые творчески личности, неизменно относили себя к какому бы то ни было этносу – по-другому попросту быть не могло. И чем больше был сам этнос, тем чаще в нём возникали Истоки. Человек мог родиться эфиопом, но ощущать себя при этом русским и творить по-русски, ведь определяющим обстоятельством была не кровная принадлежность, а культурная. Они-то, Истоки, и порождали сущностей, рисуя их, описывая в книгах, в стихах, в песнях или ещё как, черпая вдохновение из Родника. Таким образом, Истоки с момента рождения определяли сущностям культурную и этническую принадлежность, что впоследствии играло основополагающую роль.
Со временем сущности распространялись, вступали в схватку с тварями других этносов и культур, погибали, и вся эта жизнь кипела в собственной сфере реальности. Но размножались они не до бесконечности. Имелся некий лимит, который, вероятно, тоже был прописан на Скрижалях и завязан на количестве родов той или иной культуры. Самый важный момент заключался в том, что сущности-то и влияли на спящих, определяя уклад их жизни, привычки и повадки, мысли и стремления, саму ментальность. Они, сущности, и творили этносы с их неповторимым колоритом, просто обитая ниже, в «подвале» привычной людям реальности. Таким образом, круг замыкался.
Лига не смогла выбить себе право на охоту в угодьях Вотчины, чтобы уничтожением сущностей ослабить противника. Зато никто не запрещал ей выпускать в те самые угодья сущностей собственных, чтобы они занимали образовавшиеся после смуты девяносто первого ниши и работали уже как генераторы их, Лиги, культуры.
То есть на определённой территории можно было запросто устроить, чтобы вместо, условно говоря, китайского нового года люди праздновали наш. Этакий культурный сепаратизм. Достаточно было «просто» заселить нижнюю сферу мироздания на данной территории сущностями Вотчины, дать им время на освоение, и – вуаля!.. С Тывой, наверное, примерно так и вышло когда-то.
Вот откуда в Малиновом Ключе взялся германский бильвиз. Только неясно, почему он окопался непосредственно под нашим домом?..
Сущности не сидели сиднем в своей сфере. Иногда они вмешивались в дела людей. Говорил же дед, что, мол, берегиня, окажись она рядом, поможет санитарке выволочь солдата и залатать его. Вынырнет из своего логова. Или леший. Если чист человек, он его выведет на опушку с полным ведром груздей или малины. Если ни то ни сё человек, не рыба не мясо – ну, поплутает малость. Ну, а гад отъявленный… если и выйдет из лесу, то в лучшем случае к железнодорожным путям. Опять же, смотря какой леший.
Непосредственно талантом Истока порождалось не так много сущностей. Их могло быть максимум несколько десятков – всё зависело от величины человеческого гения, да и от него самого, как личности. И те, кто родились первыми, имели классификацию «редкий» и носили имена. Как домовой деда – Нафан. Он со своими братьями был выдуман в дремучей старине, Истоком ещё каких-нибудь древлян, наверное. Редкие сущности обладали разумом, пусть и не в том виде, в каком его понимает большинство людей. Могли перемещаться отдельно от ловчего, как боевые сущности, и обязательно имели хозяина, который всегда знал их точное местоположение. Даже если изловить редкого, к примеру, домового, который выполнял поручение своего ловчего, полностью переподчинить его, пока последний жив, не выйдет. Максимум, чего можно добиться от сущности без убийства её действующего хозяина, это использование первого таланта, который ничем не отличался от аналогичного таланта её обычного собрата. Такая себе выгода.
На ум пришёл Прет, но я сразу понял, что это не тот случай. Ненасытный Владыка был не редкой, а легендарной сущностью. Блин, и угораздило же меня…
Все сидевшие за столом то и дело переглядывались. Катя выглядела перепуганной пичугой, Гера – отравленным цесаревичем, который всё же не оставил дел, хоть и мало что понимал в происходящем. Никто не был готов ни к какой великой миссии. Точнее, каждый подозревал о её существовании, но помалкивал. Одна только Иго чему-то ехидно ухмылялась, скаля остренькие зубки.
– Я уже говорил, что Игра меня забывае… – сводил всё в единый пучок дед. – И теперь, кажется, я знаю, почему. Котя говорит, что в случившемся с его семьёй виновата моя Нонго… И что она… жива.
Гера вдруг встрепенулся и прислушался. Как ни странно, Иго тоже.
– Я верю. Чувствую – Котя не врёт. Та Нонго, которую я знал, была другой. Её погубили вотчинники и арбитры сто лет назад. И я не могу неволить Котю в его погоне за местью, хоть и считаю, что не с того надо бы начинать. Боюсь, сейчас он Сабэль не одолее…
Дед прислушался к моему мнению и не стал ничего говорить про Тайланд. Гера – тот ещё перец. Вряд ли усидит на месте, если узнает, что ему тоже есть кому мстить за смерть родителей, и что его цель – одно лицо с моей целью. Ему всего семнадцать. Нехорошо, когда в таком возрасте жизнь сужается до усыпанной битым стеклом тропинки вендетты. Ни к чему хорошему это не приведёт.
