– А где старик, который присматривал за плантацией? – спросил я, когда не обнаружили никого в фанзе. Семен пожал плечами и осторожно, чтобы не задеть ценные растения, обойдя поляну, скрылся за деревьями. Вскоре вернулся, неся в руках две костяные палочки – именно такими пользуются собиратели женьшеня, когда выкапывают корни.
– Старик сдох, однако кости звери уже растащили, – только и пояснил Сема.
«Ну и хорошо, лишний грех на душу брать не придется», – подумал я. Сегодня еще в пути Семен подстрелил трех рябчиков, и мы пообедали свежезажаренной дичью. Затем со всей осторожностью осмотрели плантацию. Собственно, плантации как таковой и не было. Плантация в моем понимании – распаханная земля, где ровными рядами возвышаются ухоженные посадки. Ничего подобного здесь не наблюдалось – обычная поляна в лесу. Китаец только следил, чтобы уберечь женьшень от прямых лучей солнца, для чего были устроены навесы из кедрового корья. Да еще из ближнего ручья была проведена канавка, по которой струилась тонкая струйка воды.
Всего мы насчитали более семидесяти четырех– и пятилистных растений женьшеня. А в одном месте в земле росли четыре корня с шестью листьями и даже один семилистник. Три шестилистника я решил откопать. Выкапывали растения перед заходом солнца, это тоже одно из условий, которого строго придерживаются знающие сборщики женьшеня. Молодому китайцу Сема не доверил столь ответственной работы. Сам, с величайшей осторожностью, чтобы не дай бог повредить хоть один корешок, он медленно и даже читая при этом молитвы, выкопал костяными палочками корни, после чего бережно завернул их в холщовые тряпочки.
Вечер был теплый, в воздухе столбом стояла мошкара – значит, и завтра день будет хороший. Мы окурили фанзу, избавляясь от досадливых насекомых, и, привычно связав нашего пленника, улеглись спать. Наутро я проснулся поздно. Полночи размышлял, как я буду использовать свою долю добычи. В принципе на здоровье я не жаловался, потому решил поберечь корень до случая. Естественно, нанайца мы возьмем в долю, тем более присматривать за плантацией кому-то придется. Поэтому он лучшая кандидатура. В то, что он может вырыть все корни и смотаться, я не верил. Коренные жители леса крайне редко пакостят друг другу. Чревато последствиями, знаете ли. А вот что делать с китайцем, я до сих пор не определился. Выйдя из фанзы, я увидел Семена хлопотавшего над приготовлением завтрака.
– А где китаец?
– Я его отпустил, дал продуктов, нож, и он ушел еще на рассвете.
– Да ты понимаешь, что он сюда других хунхузов приведет?
– Никого он не приведет, я на него заклятье наложил, – спокойно глядя на меня, сказал Семен. – Я же видел – мучаешься. Вот ты и выполнил свое условие – оставил парю в живых. Он пойдет к границе через мои владения. Духи его не выпустят. Для меня он плохой человек. Видел я, как хунхузы из банды его дяди живьем людей в землю закапывали, так что нет греха в том, чтобы остановить хищную тварь.
После бойни, устроенной в ущелье этим нанайцем, я почему-то сразу поверил, что так оно и будет.
На четвертый день после ухода с плантации мы с Семеном добрались до «железки». Нанаец, проводив меня, удалился в тайгу, но обещал, что не далее чем через неделю принесет нам подготовленные к употреблению корни женьшеня.
Отряд моих бойцов только вчера прибыл в поселок Бикин. Так что по времени мы не слишком разминулись. Зайдя в поселок, я спросил у первого встреченного мной плюгавого мужичка в задрипанном пиджачишке, одетом на голое пузо:
– Скажите, уважаемый, где разместились вояки, прибывшие на днях из тайги?
Не понявший иронии хмырь, сразу проникшись ко мне добрыми чувствами, охотно объяснил с долей зависти в голосе:
– Да вон, в доме Селивана второй день гулеванят. Дом-то пустой, сам хозяин в Маньчжурию сбежавши. А командир отряда с председателем совета в бане сейчас моются…
С бойцами сейчас разговаривать было бесполезно, наведаюсь к ним утром, когда проспятся. А в баньку я завалился с удовольствием. Дед, охранявший баню (видимо, он был ее хозяином), сначала решил не пущать завшивевшего героя, вернувшегося из тайги. Но когда я показал свое удостоверение, старик встал по стойке смирно… с вилами на караул.
Мое появление в парной встретили дружные, совсем нетрезвые голоса. Председателя я уже знал, у него мы запасались продуктами, прежде чем идти в тайгу. Федор (так звали председателя) был когда-то военным моряком Тихоокеанского флота. Революционные матросы в восемнадцатом году покидали своих офицеров за борт и прямо на торпедном катере подались на остров Аскольд, что невдалеке от Владивостока. Золота решили намыть. Только штурмана из них были хреновые – катер морячки посадили на камни. Из тринадцати человек экипажа только трое выбрались на берег. Одним из них был Федор. «Меня татуировка спасла», – хвастал он, показывая распростертую на груди русалку, к которой с определенными намерениями приставал косматый Нептун.
