– С какой целью вы прибыли в нашу страну? – на ломаном русском языке спросил широколицый, очевидно, начальник.
– Я есть беженец, а он есть английский подданный, – зачем-то коверкая почти родную речь, сообщил Борисыч.
– К вам вопросов нет, – сказал китаец, проверив мой паспорт, и с уважением приложил два пальца к козырьку головного убора. – А вас прошу предъявить вещи к досмотру.
Мой попутчик мгновенно побледнел.
– Прошу вас, господин офицер, выйти на минутку, – и фамильярно взял собеседника под локоток.
Ну, нельзя же так! Яков Борисович! Офицер при исполнении, а вы на глазах подчиненных пытаетесь всучить ему взятку, да еще в такой разнузданной форме. Пострадала офицерская честь, а поэтому, думаю, придется вам на некоторое время расстаться с мечтой о сытой американской жизни.
Точно, я угадал. Китаец отдал резкую команду, и моего попутчика подхватив под белы ручки, выволокли из купе.
– Я протестую, я уже почти подданный Соединенных Штатов!.. – донесся последний крик моего попутчика.
– Господин Смирнов, будьте так любезны указать на вещи, не принадлежавшие вам лично, – с отменной вежливостью попросил офицер.
– Да, да, пожалуйста…
Расторопные китайцы вытащили багаж коммерсанта, и я наконец смог вздохнуть с облегчением.
Харбин встретил меня необычайно жаркой для первого июня погодой. Столбик термометра на здании вокзала зашкаливал за тридцатиградусную отметку. Я отмел предложения носильщиков и, подхватив чемодан и баул (последний весил не менее пары пудов) вышел на привокзальную площадь. Не успел я подойти к стоянке извозчиков, как от привокзальных лотков отделилась смутно знакомая тушка.
– Константин?
– Нет, Леонид, запамятовали вы. Да и немудрено – сколько времени прошло. Меня зовут Владимир. Владимир Алексеевич Смирнов.
Наумов бросил взгляд на вроде безразлично глядящих на нас двух китайских полицейских и посыпал тихой скороговоркой:
– Обстановка изменилась. Ваше пребывание в Харбине нежелательно. Через полчаса отходит поезд на Мукден. Едем вместе. По дороге все объясню.
Обшарпанные, пропыленные вагоны поезда, идущего из Хайлара, были забиты солдатней. Чжан Цзолинь перебрасывал свои войска к Пекину, где сейчас шли сражения с армией Гоминьдана. Мы с трудом нашли два свободных сидячих места напротив друг друга. Леонид пристроил баул с миной у себя меж колен и, оглядев соседей, с дружелюбной ухмылкой что-то произнес по-китайски. Военные дружно засмеялись и с этого момента смотрели на двух русских более дружелюбно.
Ну и выдержка у моего напарника! По-моему, сложившаяся ситуация Леонида даже забавляла. Сидит на мине (в буквальном смысле), мило улыбается, да еще шутит, изредка подкидывая фразы в общий разговор, и китайцы просто покатываются от смеха. Интересно было бы посмотреть, как вытянулись их личики, случись им узнать, что мы везем. Тьфу-тьфу, а то еще сглажу!
Естественно, в поезде мы меж собой ни о чем серьезном не разговаривали. Среди вояк вполне могли затесаться знающие русский язык. КВЖД – дорога, построенная на российские деньги, но работали на ней не только русские, но и китайцы. Мало того, намечалась явная тенденция к постепенной замене советского персонала ставленниками китайского генерала Чжан Цзолиня. Китайский милитарист прямо заявляет о своих правах на владение дорогой. Генерала уже не устраивает долевое участие в прибылях. Очень жаден. А жадность до добра не доводит…
Поздней ночью после восьмичасового переезда мы выгрузились на пригородной станции Хуангутунь близ Мукдена. Полная луна красила бледно-лимонным цветом двухскатные крыши саманных фанз. От дворов и огородов несло какой-то тухлятиной. Мы бодро зашагали по пыльной улице поселка, стараясь не дышать носом, опасливо поглядывая на стайки удивительно молчаливых псов, шныряющих по своим ночным делам. Кроме мелкой скотинки на улице не было ни души. Люди забылись во сне после тяжкого трудового дня. Я бы тоже был не против вытянуть ноги после длительного сидения на жесткой скамье, смыть дорожную пыль, но, увы, увы, мой спутник увлекал меня все далее в затерявшиеся закоулки немалого по размерам поселка. Наконец после получасового блуждания мы остановились перед ничем не примечательным домом. Наумов замысловато постучал, дверь открылась, и я шагнул следом за Леонидом во влажно-вонькую темноту. Тотчас раздался грохот.
– Федор, запали лампу, – сдержанно процедил Наумов.
– Сейчас, сейчас. Боялся, что свет с улицы увидят. Ночные гости всегда вызывают подозрения.
– Это правильно, – одобрил Наумов, щурясь на свет и при этом потирая вскочившую на лбу шишку.
Умывшись с дороги, мы перекусили и теперь неторопливо попивали чай.
