Утро было ясным и морозным. К моему приходу плотник в паре еще с каким-то человеком успели оттаять кусочек земли и выкопать глубокую, но небольшую яму. Я вяло взглянул в сморщенное темное лицо своего сына и, отвернувшись, махнул рукой. Через короткое время все было кончено. Работяги, получив пятерку, деликатно бесшумно исчезли, оставив меня одного. Я стоял, упершись взглядом в могилку. Господи, как же тяжело! Казалось, привык к смерти. На фронте сотни смертей проходили мимо. Видел убитых детей и растерзанных женщин. Но как же тяжело, Господи! Своя кровиночка, первенец! За какой грех мне такое наказание? Зачем я вообще существую? Ради чего суечусь, за кем-то гоняюсь?…
Мягкая рука коснулась моей щеки.
– Пойдем в больничку, сынок. Ведь второй час на морозе стоишь. – Вчерашняя санитарка, неслышно подошедшая сзади, обогнула меня, оглядела. – Совсем плох ты, парень, поди ночь не спал? Ухи и нос поморозил. Пошли ко мне в каморку, я тебя чаем напою. А хошь, и спиртику налью? У меня есть. Пошли. Он, душа безгрешная, давно в раю. Радуйся, не успел помучиться на этом свете. По-хорошему тебе в церкву надобно зайти. Поговорил бы с батюшкой, помолился за душу умершего младенца…
Кое-как удержав вновь подступившие слезы, я спросил:
– Татьяну навестить можно?
– Нет, милок, спит она. Ночью боли у нее были, так дохтур ей опять морфию вколол…
Татьяна выжила. На десятый день после родов, худая, с ввалившимися глазами, она неслышной тенью проникла в дом. Когда я помогал ей переодеться, то чуть не заплакал: вены моей девочки все были истыканы иголками. Некогда бархатистая кожа стала желтой, шершавой. Пользуясь тем, что дело о хищении еще не было завершено, я изредка мотался на рудник, но больше времени проводил с женой. Откармливал ее, доставая в местном УРСе[61] все возможные продукты вплоть до черной икры.
И через неделю Татьяна восстановила физическую форму. Но травма не прошла без последствий. Может, физически она и была почти здорова, но в психологическом плане в ней произошел какой-то надлом. Мало разговаривала. Не допускала меня до себя. Часто жаловалась на внутренние боли и просила, чтобы доктор опять ее уколол. Отказать мне доктор не решался, хотя и заявлял, что могут быть последствия. Но я отмахивался, не желая видеть боль в глазах своей женщины…
В конце января, не желая опять ехать со мной на Нерчинский завод, Татьяна заявила, что хочет вернуться во Владивосток.
– Командир, не пора? Метров сто до цели, – послышался горячий шепот над ухом.
– Спокойно, Саша, сейчас последние втянутся в распадок, тогда и начнем.
Начало июля. Погода в наших краях наконец установилась вполне летней. Я бы даже сказал, весьма жаркой. Воякам, что двигаются по распадку, сейчас легче – находятся в тени. Под ногами лошадей ручеек журчит, освежает. Не рейд, а загородная прогулка! Но ничего, мы это дело скоро поправим – жарко станет. Сегодня с утра получили сведения о рейде, заметьте, не банды, а кадрового подразделения китайской армии на нашу сторону. Перехватили чудом и удачно, прямо на марше.
За последние две недели это не первая провокация. Чего добиваются – непонятно. Набегут, постреляют, напакостят, как могут, и назад. Или обстреливают наши погранзаставы и населенные пункты. Иногда даже из артиллерии. По-моему, нам первым удалось перехватить целый эскадрон с той стороны. Вот теперь они никуда не уйдут.
Как только последние кавалеристы втянулись в узкое дефиле, я махнул рукой, и три пулемета – два спереди, один с тыла – жахнули очередями по вражеской колонне. Заметались, задергались. Крики раненых, ржание испуганных лошадей, выстрелы и взрывы брошенных вниз гранат сплелись в дикой какофонии. Не бой, а избиение. Понимая, что не прорвутся, оставшиеся в живых солдаты попадали на землю, попрятались за трупами лошадей, кое-кто попытался вести ответный огонь. Но куда уж там! Не прошло и десяти минут с начала боя, как противник выкинул белый флаг, вернее, исподнюю рубаху под это дело кто-то догадался приспособить.
– Прекратить огонь! – закричал я.
Смолкли выстрелы, но мои бойцы настороже, лежим, дожидаемся. Из укрытий постепенно выползают и поднимаются на ноги уже безоружные китайские солдаты. Русских среди них нет, а перед боем я заметил не менее десятка соотечественников, сопровождающих кавалерию противника. Я и ранее знал, что в армии Чжан Сюэляна служат белогвардейцы. При стычках с советскими войсками в плен они не сдаются – знают, что пощады не будет.
Десять минут боя, полтора десятка пленных, около сотни убитых и раненых, а у меня всего-то двух человек слегка поцарапало. Казалось бы, легкая победа, но ей предшествовала кропотливая подготовка…
