Один из них взял меня за плечо, когда я проходил мимо, сжал до боли.
— А чего это в сумке у нас? — спросил он. — Чего несем?
— Пирожки бабушке, — ответил я.
— А ты не хами, — сказал мне другой. Честно-честно, я даже не помню их лиц — до определенного момента.
— Ладно, — сказал я. Мне было уже абсолютно все равно. — Расчлененный труп.
Они заржали. Свет фонаря выхватывал меня из темноты, как луч софита. Я положил сумку на землю, открыл ее и продемонстрировал им содержимое. Вот тогда их лица и проступили из темноты. Их было четверо. Молодчики такие с печатью вырождения на лицах, у одного был хорошенько поломан нос, другой прикрывал бритый череп кепкой, у третьего была россыпь мелких, похожих на оспяные следы, шрамиков на одной щеке, четвертый красиво, правда красиво, улыбался. Но он быстро перестал.
Охуели они изрядно, глаза их стали огромными, один сделал два шага назад, надул щеки, сдерживая рвотный позыв. Я застегнул свою сумку и пошел дальше, по своим делам.
Боялся ли я, что они стуканут ментам? Неа, не из таких были эти ребята, кому у ментов больно надо появляться. Да и в целом я уже в тот момент думал: сесть бы. Подальше от всего.
В четвертый раз я шел до упора, заперся в какие-то дебри, аж в Коломенское, запутался в деревьях, едва не свалился сам. Сумку я все-таки сбросил, сел на берегу реки, в подсохшую от жары грязь, и закурил. Надо мной было мутное, как от дыхания запотевшее небо. Хотелось к нему отправить какое-то воззвание, но я не знал, какое.
Я устал физически — просто невероятно. Может, подумал я, утопиться?
Утопиться — нормальное решение, его обычно недооценивают.
Как мне было страшно, это пиздец. Только там, на берегу реки, в пустом парке, я начал это понимать. Я подумал бросить все, включая даже героин, и мотнуть обратно в Заречный, к Юречке и мамочке, туда, где меня никто и никогда не найдет.
Только подумал об этом, реальнее казалось даже утопиться.
Усталый и почти сумасшедший, я попер домой. Вернее, какой домой — к Олегу Боксеру, не к себе, конечно.
Там выяснилось, что сучара палец о палец не ударил, меня встретили пятна на полу между кусками пищевой пленки. Я обозлился на него, как на жену-домохозяйку, которая вовремя борща не налила. Хотел зарезать, но рука не поднялась — очень я устал.
Тогда я снял его майку, намочил ее и принялся вытирать ей кровь. Олег Боксер, видимо, списал это на помрачение моего сознания, потому что отреагировал вообще без злости.
Вдруг он спросил меня:
— Стрелять умеешь?
— А?
— Стрелять, говорю, умеешь? — спросил он четче.
Я махнул рукой.
— Ну, так-то из ружья.
Давно рассвело, я смотрел на бледное небо и понимал, что день будет пасмурным.
— Из охотничьего, — добавил я. — Брат учил. Он у меня афганец.
— Ничего, — сказал мне Олег Боксер, не особо меня слушая. Я вдруг понял, что он тоже устал. Даже умудрился ему посочувствовать.
— Ты научишься. Дело к тебе есть, в бригаду пойдешь. Там человеку одному хорошему нужен парень вроде тебя.
Я заржал, истерично так, по-безумному.
— Да какая мне бригада? Я ж дрыщавый.
Я как это понимал: в бригадах нужны быки здоровые, внушительные такие, чтоб все боялись.
— Не впечатляющий я.
Олег Боксер как заржет.
— С автоматом, — говорит. — Все впечатляющие. Не боись.
Я зажал в зубах сигарету, замахал рукой.
— Да не, я с автоматом не обращусь. Я его и не видел никогда вживую.
Олег такой мне:
— Научат.
Он криво усмехнулся:
— Там, в той бригаде, куда я тебя отправлю, мускулы не нужны. Нужны нервы. У тебя нервы хорошие. Там такие требуются.
— Спасибо, — сказал. — Приятно это.
А Олег Боксер мне снова:
— Ну, так пойдешь?
И я подумал: ну, что я все ломаюсь?
Мог я отказаться? Да мог, конечно, но я весь день хуярил, как проклятый, и голова у меня уже не работала.
А если бы я был свеженький, то что?
Да тоже бы не отказался, понятно, потому что ты в этом деле повязан, у тебя до определенного момента, как у давалки подзаборной во все места, у шалашовки трассовой, нет никакой возможности сказать "нет".
И ты поэтому говоришь "да".
А может все так себя оправдывают, но Бог не Тимошка, видит немножко.
Кстати, всегда было интересно, что такое с Тимошкой, что он вообще ничего не видит.
А что потом? Ну, ясен-красен, что меня крыло.
Я вышел от Олега Боксера в его шмотках, похожий на ебанувшегося бомжа. День и вправду был пасмурный, небо густо затянуло облаками, но жара не спала, наоборот настал какой-то парник, а, может, мне так только казалось.
В метро я то и дело засыпал, и перед глазами у меня болталась писька мужика, которого вроде бы звали Ярослав. Сука, думал я, все, отъебись уже.
Писька! Мертвая писька!
Да ты достал.
Я прижал руку ко лбу и ощутил температурный жар. Кончики пальцев почему-то пульсировали, я чувствовал себя таким больным и маленьким. Не знаю, почему маленьким. Вот почему? Может, из-за воспоминаний о том, как дед учил разделывать свинью. И снова стало лето, и снова я разделывал свинью, но уже совсем не напоминающую деревенского хрюнделя. И как бы все похоже на детство, но вроде бы уже нет.
