Нет, был еще один вариант — сказать все Смелому, а он уж пусть сам решает свои вопросы с Марком Нероном. Но мне тогда, в случае, если Смелый окажется недостаточно быстрым и умным, приходил, по итогам, полный пиздец. А я сомневался в том, что у Смелого мозгов на Нерона хватит. Не, он был нормальный парень, башка работала, но в пределах допустимого, звезд с неба не хватал.
Вот обо всем об этом я думал. Прикинул, чего, как и почем. Что мне было совершенно до пизды, так это жизнь Смелого, его уникальная, неповторимая (не повторяйте этого дома!) жизнь. Меня не парили слезы его матери, проблемы его жены, судьба его ребенка, но, главное, меня не парило, что этот человек навсегда исчезнет со всеми его так хорошо знакомыми мне привычками. История с Вадиком меня кое-чему научила.
Да и не нравился мне Смелый особенно, даже раздражал как-то, что ли. А если есть возможность вальнуть человека, который раздражает, то, может, и не стоит ее упускать? Когда еще он сам откинется?
Чувствовал ли я по этому поводу вину какую-нибудь или, ну, я не знаю. Вообще непростой вопрос. Я, думаю, чувствовал, что стою у какой-то границы, и в каком-то смысле после того, как я ее переступлю, старый добрый Вася исчезнет, перестанет существовать, в каком-то смысле он будет так же невозвратим, как и старый добрый Смелый. Только Вася будет какой-нибудь другой, а Смелого уже никакого не будет.
В общем не, вся эта достоевщина, она проносилась как-то, но меня больше заботили вопросы сугубо практические, и первый из них: как все устроить?
Я ночей не спал, ворочался, думал. Подсказал мне, что удивительно, Юречка. Я в нем тогда очень нуждался, в смысле, чтобы он меня снова любил, потому что сам я себя как-то не очень в последнее время. Я звонил ему часто, и мы долго разговаривали.
В тот день, помню, снега выпало, все за окном стало невероятно, блистающе белым. Я качался на стуле, глядя на скатывающиеся по стеклу комки снежинок. Юречка говорил:
— Просто, когда я вспоминаю об этом, до меня как-то не доходит, что я мог оказаться на его месте.
Это он про другана своего, значит, которому башку оторвало. Я кивал, не понимая, что Юречка меня не видит.
— И вот меня бы не существовало. Можешь себе такое представить?
— Не могу, — сказал я. — Я вообще не очень представляю, как было бы без тебя, хотя ты и далеко.
Я почувствовал, что он улыбнулся, и меня это страшно обрадовало.
Ну, конечно, это не была та улыбка давнишнего, доафганского Юречки. Но хоть какая-то, ведь правда?
— А у нас снег, — сказал я. Юречка снег любил, снег и зиму вообще, потому что тогда ему легко было вспоминать, как далеко он уже от той раздербаненной войной страны, куда сам когда-то напросился, чтобы делать, разумеется, только добро.
Нет, Юречка у меня герой. Это точно. Он всегда хотел только хорошего, а от плохого ему было, как всем нормальным людям, очень плохо. В отличие, например, от меня.
— Хорошо, — сказал Юречка. — У нас уже по щиколотку. И ветер такой пронизывающий.
Я подумал, что хочу, как в детстве, поиграть с Юречкой в снежки, но говорить об этом не стал. В конце концов, когда мы играли в снежки в последний раз, у Юречки было две руки. А теперь выходило бы как-то нечестно.
— Не хочешь приехать? — спросил Юречка.
— Да я не могу. Дела сейчас. Надо деньги зарабатывать.
— Я возил ее в Свердловск.
— А, — сказал я. — Ну, что, опухли у нее мозги?
Юречка укоризненно помолчал, потом сказал:
— У тебя мозги опухли. А она больна. Иногда вдруг, особенно после сна, начинает нести какую-то бессмыслицу. Потом приходит в себя, но…
— Но осадочек-то остался, — заржал я. Снова тишина в трубке, только звук Юречкиного дыхания, всегда размеренного и даже какого-то печального.
— Невролог сказал, это что-то с сосудами, — наконец выдал Юречка. А я вдруг подумал: взорвался бы ты тогда вместо друга, не пришлось бы сейчас вот это вот все. И от одной мысли, от страха, который был в ней заключен, я чуть не заплакал, так меня проняло люто.
И тут, параллельно с этим, до меня вдруг дошло, какой способ самый чистый, самый надежный и самый безличный, не требующий моего, можно сказать, присутствия. С разноцветными искрами состыковались в моей голове ответы на самые главные вопросы: как убить Смелого и как остаться живым.
Я даже выдохнул взволнованно.
— Что такое, Вась? — тут же спросил Юречка. Он меня все ж таки вырастил, так что чувствовал неплохо, знал мои повадки. И хотя мы друг друга уже давно не особо понимали, осталось то, другое, что позволяет по одному вздоху услышать волнение. Наверное, у нормальных матерей так еще бывает с детьми.
— Как сделать взрывчатку? — спросил я.
Снова пауза. Длинные, мертвые секунды между нами.
— Как? — повторил я. — И чтобы с таймером, знаешь? Чтобы рванула в определенное время, понял, да?
— Что?
— То, — сказал я. — То, блядь, Юрик, помоги мне, меня девушка спросила.
