— Мне нечего рассказывать о себе, — сказала она очень осторожно. — В моей жизни нет ничего интересного. Я учусь. Я живу с бабушкой, мои родители в другом городе.
— Но ты ненавидишь все, что реально, — сказал я.
Рекламные щиты шли перед глазами похмельными пятнами, я утер лоб.
— Да, — сказала она. — Потому что мир полон болезней, жестокости, мучений и смертей.
— О, я-то знаю, — сначала я как давай ржать, а потом врубился, что как-то оно не очень, но Сашу я ничуть не смутил.
— А ты бы хотела не родиться?
— Да, определенно, я хотела бы никогда не родиться вместо того, чтобы испытывать мучительный страх перед смертью.
Речь у нее была странная, очень выверенная, очень книжная, словно каждое произнесенное слово Саша записывала. Эта необычайная для живого диалога громоздкость меня тоже очаровала. Хотелось послушать, каким станет Сашин голос, если долго ее целовать. А я думал, эта штука во мне умерла, ну, про любовь которая, та, которая любить позволяет, а не только трахать.
Я попросил ее:
— Расскажи мне что-нибудь интересное, а то я за рулем засну.
И она всю дорогу рассказывала мне про триста шестьдесят пять небес Василида. Как дней в году, можно себе представить? Это столько небес между человеком и Богом. Я решил рассказать об этом Марку Нерону, он бы точно разобрался, так оно или не так.
Но вот мы приехали, и я почувствовал себя измотанным, расстроенным и усталым. Она рассказывала мне такие интересные, страшненькие сказки, и вот все возьми да кончись.
Я спросил:
— Не хочешь меня в гости?
Она сказала:
— Прошу прощения, но нет.
— Я бы хотел еще послушать про небеса и этого парня с похожим именем.
— Если хотите, я могу дать вам названия книг.
Я вышел из машины, чтобы с ней попрощаться, сердечно пожал ей руку, податливую и нежную, но холодную. Про таких говорят: ни рыба ни мясо, но это неважно. Вот жадные люди, они же для кого-то хозяйственные, кто в них влюблен. А разъебаи для кого-то очаровательные и непосредственные такие. На всякую крышку своя кастрюля, ну и все такое.
Я глянул на серое небо и подумал, что, если за ним еще триста шестьдесят четыре таких, и только потом — Бог, то все тогда понятно, почему так живем.
Я сел в машину, отъехал, но недалеко. Как я и предполагал, Саша попросила меня остановить машину раньше, она нырнула во дворы, я вылез из тачки и поспешил за ней.
Нашел ее благодаря запаху сигаретного дыма, так ярко различимому тихим утром. Саша шла и курила, быстро, глубоко и нервно затягивалась. Я следовал за ней через зазеленевшие от весны дворы, пустые, с неприступными стенами высоток и тоскливыми, недокрашенными скамейками. Только дворники делали вид, что работают, да в редких окнах светились тепло-золотые, далекие комнаты.
А в остальном были только мы с Сашей, я охотился, а она не знала, что я охочусь. Не, трогать я ее не хотел. Мне же надо было, чтоб полюбила.
Я шел осторожно, ни камушка нельзя было задеть, ни веткой хрустнуть, сердце колотилось до звона в ушах. Наконец, Саша нырнула в один из безликих подъездов, скрылась, исчезла, а я глянул на номер дома, такой счастливый, что не было сил.
Улица, номер дома, корпус, не хватало разве что квартиры, но узнать ее — дело времени. Кто там сказал такую фразу: все приходит к тому, кто умеет ждать.
Это религиозное что-то, или писатель какой? Писатели — люди с мозгами, хуйни не скажут, так ведь?
Я вдруг заулыбался во весь рот, глядел на дом, ожидая, что сейчас загорится какое-нибудь окошко. Все было темно десять, пятнадцать и двадцать минут. Потом они пошли косяком — золотые от света окна-то, и я, конечно, не мог определить, какое из них ведет в Сашину квартиру. Мне почему-то казалось, что живет она на седьмом этаже, вроде как эта цифра с ней вязалась, не знаю уж, почему.
Но ко мне пришла такая радость, такое заворочалось воодушевление, что дышать стало хорошо и просто, будто легкие мне почистили маленькие трубочисты. И если бы она мне сказала тогда:
— Я в вас выстрелю, Василий.
То я бы сказал:
— Ну и ебошь, главное, чтоб тебе хорошо было.
Но она же мне ничего не сказала, кроме:
— Спасибо, до свидания.
И ведь простые слова, а я их повторял и повторял в голове в своей, и непременно ее голосом.
Я думал все умерло во мне, а оно праздновало и жило. Я засмеялся тихонько, загляделся на небо, по которому поплыли тонкие, размазанные по синеве облака. Красота! Красотища даже!
Я подошел к двери подъезда, за которой Саша скрылась, приложил к ней руки и лоб и почувствовал себя таким абсолютно, таким замечательно счастливым человеком. Мне в тот момент даже перестало быть нужно, чтобы она со мной встречалась, какая-то радость наоборот появилась в том, что у ее меня нет, но где-то еще она есть, чужая-чужая, и все-таки моя.
Я был такой радостный и прекрасный, мне так стало здорово, и я стоял, прижимаясь к двери, к железу, выкрашенному мразотным бордовым, лбом, словно к иконе.
