Я знал, что все у нас еще будет с ней, ну, как-то был в себе уверен. То есть, на животном каком-то уровне я ощущал, что подходим друг другу, что она моя, как Зоя, как Лара, как Люси когда-то.
Когда я засыпал, то всегда вспоминал ее аромат, и только потом на ум приходил давным-давно знакомый и привычный запах крови, с которым я окончательно уже закатывался.
Сил у меня от этой внезапной любви было много, поэтому работал я еще усерднее, мы с Нероном отжигали еще больше, и даже на воскресной службе, проспав перед ней час или полтора, я не чувствовал себя усталым.
Всюду у меня был зеленый свет, все ко мне в руки шло. В смысле, нормально, когда на человека тоска находит от безответной любви, но у меня не было такого. Я знал: полюбит, не денется никуда. Она ж не мамочка моя, то единственный человек, которого я обаять за свою жизнь не смог.
В общем, какая-то хорошая наступила жизнь, настоящая насквозь просто.
А потом Марк Нерон познакомил меня в "Метелице" с Михой из дурки.
Короче, пришли мы поиграть, тут Нерон такой:
— О, это же Мишаня Ежик, ничего себе встреча!
Я как раз допивал шампанское, пробулькал:
— Почему Ежик?
— Потому что заставлял людей мастырку глотать, — сказал Нерон. — Это завернутая в бумагу острая проволока, если что.
— О, — сказал я. — Ого, вот это мощно, конечно.
А потом я глянул на этого Миху и узнал эту лопоухую голову, эти распахнутые грязно-серые глаза, эту зубастую улыбку.
— Миха, бля! — заорал я.
— Васька! — заорал он.
Мы обнялись до хруста костей, я словно весточку получил из своей прошлой жизни, где много чего, хорошего и плохого, еще не случилось. Весточку от какого-то старого себя, прикольного и уже совсем чужого человека.
— Миха! — говорил я. — Миха, бля, сколько лет, сколько зим вообще!
— Не верю! — говорил Миха мне на ухо, от него пахло дорогим одеколоном, который он вылил на себя в невероятно тошнотном количестве.
Мы оба с Михой могли похвастаться дорогими костюмами, зубы себе сделали золотые, ботинки на нас были хорошие, из настоящей кожи. И уже, в таком ракурсе, не верилось ни в вязки, ни в галик.
— О, — сказал Марк Нерон. — Значит, не надо было вас представлять, сами разберетесь?
В темном прокуренном зале, под нервным сверканием, Миха казался еще ебанутее прежнего. Я хотел скорее вывести его под яркий свет. Мне удалось нормально рассмотреть Миху в другом зале, где за игровыми столами проигрывались целые состояния, а оттого в помещении всегда царил навязчивый запах нервозного пота, ни одними духами и одеколонами толком не перебивавшийся.
Марк Нерон сказал:
— Так-так, сейчас продемонстрирую свои выдающиеся мыслительные способности. Значит, это ты тот Миха, который выпускает из людей радиацию ножиком?
Миха засмеялся, замахал руками.
— Да я реально тогда ебу дал. Кто старое помянет — тому глаз вон.
Как-то было вполне понятно, что для Михи это не столько фигуральное выражение, сколько образ жизни, ха-ха.
Полуодетая блондинка принесла нам еще шампанского, Марк Нерон пошел покидать в рулетку.
Я сказал:
— Когда поставишь часы, позови меня, я тебя заберу!
— Хорошо, — сказал мне Марк. — Что у меня есть такой надежный друг, как ты. Сильно в разговор не погружайся!
— С Нероном тусишь! — сказал Миха с восхищением, когда мы остались без Марка. — Он большая рыбина! На побегушках у него, что ли?
— Обижаешь, — сказал я. — У меня свое дело, ну, он мой начальник, конечно, но не лезет.
Мы были страшно друг другу рады, но, в то же время, вглядывались друг в друга с какой-то настороженностью, еще пока не сложилось полной уверенности в том, что мы можем с ним спокойно говорить. Поэтому мы, в основном, глупо улыбались. Наконец, я прервал неловкую паузу.
— Пошли бухнем! — сказал я. — Эй, Марк, мы в бар!
— Ага, — крикнул Марк. — Ну и хуй с вами!
— Надо будет проверить потом, как он, — сказал я. — А то штаны проиграет.
— О, я в курсах, — сказал Миха. Нерона обсуждать было легче, чем спросить, наконец:
— Что тебя сюда привело? Как жизнь-то вообще сложилась?
Мы заказали себе водки, выпили, звонко чокнувшись.
— Ну, за уральский дурдом, — сказал я, и Миха меня поддержал.
Он изменился. Не в смысле приоделся, нацепил реальный ролекс и научился завязывать галстук, что-то было еще другое, едва-едва уловимое, но жуткое. Какая-то, может, излишняя самоуверенность или наоборот взвинченность. Такая готовность дикого животного напасть, мудрая настороженность.
Я не знал, есть ли такое и во мне. Со стороны оно виднее.
Мы еще выпили.
— Как ты вообще? — спросил я, как можно более нейтрально.
— Потихоньку, — ответил Миха. — Работа-работа-работа. В дурку даже больше не попадал, теперь времени нет.
Я заржал.
— Вот это я тебя понимаю!
Так оно странно, словно встретил своего одноклассника. Мы оба очень повзрослели, изменились, но что-то осталось прежним. И прежние шутки еще смешили, так, когда нажимаешь на клавиши расстроенного пианино, музыка все равно льется, хотя и звучит иначе.
— А ты как вообще устроился? — спросил меня Миха.
Я ответил так же осторожно.
— Да ничего, вроде. А чуть стервозный мужик, между тем, всегда намекал, что у меня карьерных перспектив нет!
