К тому моменту, как мы с Горби ступили на нашу щербатую лестницу, меня уже порядком отпустило, тепло еще пульсировало во мне, но где-то в отдалении.
— Это твой новый дом, генсек, — сказал я. — Нравится? А тут, знаешь, нравится-не нравится.
Горби замурчал. Он был чрезвычайно ласковый кот, умудрялся мурчать даже на ходу.
— Но-но, я тебе не Раиса Максимовна.
Тут я замер, насторожился. На нашей лестничной клетке слышались какие-то голоса.
— Может, ее вынести как-то можно?
— Не знаю, может, слесаря позвать и на лапу ему дать?
— Да он мазаться не будет!
Я бегом преодолел последний пролет и увидел троих парней совершенно безобидного вида.
— Что стоим, кого ждем? — спросил я.
— Э-э, — сказал один, рыжий. — Да мы соседи.
Двое других, чернявых, одновременно толкнули его локтями в бок.
— Друзья соседа, — понравился он. — Сашки.
— А Сашка умер, — сказал я как можно более серьезно.
— Вот говно, — сказал рыжий.
— Ну такое, да, — ответил я. — Посторонись. Я за Сашку.
Пацаны они были совершенно обычные, студенты, небось, такие помладше меня чутка, все миловидные, как щенята и даже немножко похожие. Я представлял себе торчей, (хотя сам уже им был, но как-то это не осознавалось) как обреченных, жалких, полуживых существ. Типа зомби из "Ночи живых мертвецов". Я ее как-то смотрел в видеосалоне в Ебурге, но меня даже больше напугал запах пота от соседушки.
Короче, нормальные ребята, как все, один в один. Никаких ужасов. И мне подумалось, а, может, и работа нормальная? Ну, все равно, что бухло продавать.
Это я тогда многого не знал. А настроение у меня от их вида сильно улучшилось.
— Вася, — сказал я.
— Толя.
— Игорь.
— Владлен.
— Ого.
— Ну, да.
Я легко провернул ключ в замке, словно всегда здесь жил, и березки встретили меня бело-зеленым свечением. Ох и ханка.
— Так, ну что? Сколько вешаем?
Они нервничали. На них были легонькие ветровки в пивных пятнах, и эти пятна пацаны по очереди теребили.
— Да не парьтесь. Сейчас мы быстро.
Я закрыл дверь, выпустил Горби и щелкнул замком.
— Котик у вас красавец.
У вас? Никто в моей жизни, кажется, меня на "вы" не называл. Ну, некоторые врачи в дурке, может. Я глянул на пацанов, а они мне заулыбались. Не особо заискивающе, но с какой-то такой ноткой.
И я понял, что для них Вася Юдин — царь и бог. Вот что ханыч с людьми делает. Я мог обломать их очень по-крупному, поэтому они вели себя тихо-тихо. Но в то же время у меня перед глазами (не буквально, конечно, слава Богу) был пример Сани, он тоже, небось, торчка крупно обломал. А торч его и кокнул. Короче, это как с зажатыми в угол крысами, которые в ответственный момент легко прыгнут, вхерачившись зубами тебе в щеку, герой.
Так что я решил, что торчковыми заискиваниями лучше не злоупотреблять.
— А где Саху убили? — спросил Владлен.
— А в той комнате, где шкаф. Поди посмотри, если хочешь.
— Да не, — сказал Владлен. Смешные они были щенята. Ну, тогда, во всяком случае.
Отвесил я им, сколько попросили, они мне денюжку, я — товар. Все, как на рынке, только без толпы, на дому, в тепле и уюте.
— Э! Подождите! — сказал я. — Вот вам подарок от фирмы.
Я вынул из коробки один шприц и протянул им. Во тупой, а?
— Спасибо, — сказали они почти хором. Сенька Жбан бы оценил маркетинговый ход.
Распрощался с ними, сел покурить, тут снова звонок. Горби шастал по квартире, гонялся за комками пыли и всячески осваивался, я на ходу погладил его, но меня отвлекла новая упорная трель звонка.
Я глянул в глазок, а потом махнул рукой. Толку-то привередничать, если ты барыга. Тут сплошные подозрительные личности, в этом же и суть.
Я открыл дверь.
— Здорово, ты за Саху? — спросил меня здоровый хрен.
— Ага. Вася, — ответил я оторопело. В мужике было метра два, а, может, и больше. Он даже чуточку пригнулся, чтобы пройти в квартиру.
— Армен, — сказал он.
— Ну да, приятно очень.
Армен только усмехнулся. У него был этот страдальческий надлом, знакомый мне по Юречке и Лехе Кабульскому, нездоровый и такой, ну, компрессионный, словно напряжение, копящееся в нем, могло разрядиться в любой момент, возможно, пулеметной очередью.
С Арменом мы разговорились, я даже сам его проставил — одна рука у него не работала, хотя и была на месте, формально. Какой-то там нерв перебит, я так и не понял. Армен ставился редко и держался спокойно, никакого тебе раболепного взгляда глаза в глаза.
Вообще я б его и нариком не назвал, хотя он, безусловно, им был. Армен ставился только, когда промедола не давали (помимо того, что рука у него не работала, его еще мучили дичайшие боли в спине), а нынче с промедолом было туго. На ханку его саданули еще в афганском госпитале, когда промедоша кончился в первый раз, и кто-то подсказал медсестрам, чем еще можно обезболивать страждущих, и как легко это достать. Армен называл ханку своим запасным вариантом, говорил об этом легко, даже весело. В нем была вот эта горская самоуверенность, отчасти и наглость, обаятельная и разудалая.
— Ну, бывай, мужик, — сказал он, когда я его проставил. — Пойду теперь дочку со школы заберу.
— Дело хорошее, — сказал я. — Если что, заходи.
Он махнул рукой, засмеялся.
— Да лучше бы не.
