— А, с Саней-то? Ну, его торч один пристрелил. Уж я не знаю, где он волыну достал, может, родич какой-то ментяра, но вот так. Повезло, что товара оставалось совсем мало.
А вот Сане не повезло.
— А где сейчас этот партизан?
Сеня Жбан перекрестился.
— С Саней разбираются, дай Бог им обоим. Ну да ладно, не будем о грустном. Весами пользоваться умеешь?
— Весами? — спросил я. Не, весы я вчера нашел на кухне, древние еще, с гирьками, какие я в детстве очень хотел, чтобы с ними играться. Я подумал, это типа для муки, или чего там.
— Весы аптекарские, — сказал Сеня важно. — Ты же должен фасовать, да и им вешать. Сможешь обжулить — давай, но только, если уверен, что неадекват перед тобой. Нам важно лицо фирмы, ты понимаешь? Важно, чтоб ты был заинтересован в качественном обслуживании. В том, что на западе называют сервис. Ты специалист, Васек. Спе-ци-а-лист.
Ну, это Сеня Жбан уже загонялся. Короче, с весами мы сидели долго, он мне показал облегченные гирьки, как весы настраивать и вообще всякие фокусы. А кроме того, называл расценки, которые я обязался запомнить крепко и не нарушать.
— А что не электронщина-то?
— А ты что в Нью-Йорке ниггам крэк толкаешь, что ли? Работаем с тем, что есть. Выкручивайся.
В общем, сожрал Сеня Жбан все, что принес, и вручил мне пакет, крепко захреначенный скотчем.
— Все, — сказал он, потирая золотую цепь. — На дозвоне, если что. Телефон мой знаешь, но часто не трезвонь, я тебе не нянька. По делу только. Ну, бывай.
Мы пожали друг другу руки, и Сеня Жбан свалил со своей спортивной сумкой, в которой, по крайней мере, мне так думалось, было еще много ханки для многих таких, как я.
Что я сделал первым делом? Выпил пивчанского и посмотрел на пакет. Ну переломался же. Даже обидно стало, как труд мой пропал. А все-таки сомнений не было. Раздербанил пакет и понял, что шприца-то у меня нет. Как я ругался, как я матом орал, и благим и всяким. Тут же меня затрясло, словно и не снялся я со всего этого дерьма.
Вышел в аптеку. На улице уже было совсем свежо и тепло, как-то незаметно исчезли последние сугробы. Я рысью пробежался до аптеки, отстоял очередь, состоявшую из причитавших о ценах бабушек, и выдал:
— Шприцы инсулиновые, пожалуйста.
Тетка-провизор с массивными золотыми сережками глянула на меня устало и одновременно взвинченно, уж не знаю, как это у нее получилось.
— Ну, давай, красотка, — сказал я. — Пожалуйста.
Она вздохнула, взглянула на меня по-коровьи печально.
— Сколько?
— А, — я махнул рукой. — Побольше давай.
У меня оставалась еще вся дневная выручка, и больше ни за что не надо было платить. Можно, так сказать, гульнуть на все. Раздербанили уже, небось, мой косметос "Руби Роуз". Ну и хорошо. Счастья всем, а мне — ханки!
Аптекарша быстро нагнулась и выставила на прилавок коробку со шприцами. Пришлось ей додать мимо кассы. Ну а что, все тогда так жили.
Взял я свою коробку, расплатился по-быстрому и припустил домой. В общем, проставился я хорошенько, оказалось, стандартный дозняк мне стал велик, и накрыло меня мощно, сразу с головой.
Такой, не але вообще, я и поехал. В итоге, наблевал на станции Серпуховская от подвываний каких-то патлатых рокеров, а потом едва не проспал уже свою станцию, потому что под веками у меня разливалось такое волшебное, всепрощающее тепло, что про метро, вагоны и прочую мишуру жизни мне было совершенно все равно.
Может, от ханки китайцы и относятся к жизни с их странной, покорной простотой. Поэтому и коммунизм у них живет и здравствует.
А я вышел из метро и понял, что мне до слез жалко мою красную страну.
С Горби мы просто в десна целовались, так друг по другу соскучились. Налил ему воды свежей, дал ветчинки, специально для него сохраненной, забрал сытого кота и сказал Паше:
— Я съезжаю.
— Ну и хер с тобой, — сказал Паша, а потом добавил. — Но удачи.
Решил я, что у Горби все будет, как у людей (ну, как у котов, в смысле), купил ему на нашей местной оптовке корм сухой (капиталисты, оказывается, все это время котов сухарями кормили) и две эмалированные мисочки. Я ж удолбанный был, где мне понять, что кот может и из тарелок поесть. Хотелось ему подарок сделать.
— Не, Горби, радость моя, у тебя будет все! Все! Будешь жить, как лучшие коты Лондона и Брюсселя!
Продавщица так умилилась Горбику, что дала ему еще ошейник с бубенчиком, синенький.
— Красавец, — сказала она.
— Чистая правда, — ответил я, а Горби раздраженно мяукнул, его-то незнакомое шумящее море рынка пугало, в отличие от меня. На вечер купил пожрать тунца в банке, (и себе, и Горби побаловать) еще тушла и макарошек.
— Заживем с тобой, Горбач, — сказал я. — Все, я же тебе обещал перестройку! Вот она!
Горби посмотрел на меня так, словно уже знал, что если перестройка, значит все рухнет.
— А какие у меня там обои, а? — говорил я ему по пути к метро. — Закачаешься просто. Березки! Настоящие русские березки! Хотя обои такие вроде ГДРовские, я слышал.
Горби моргнул.
— А! Нет уже ГДР! Это ты все сдал! Никаких теперь обоев!
Я чмокнул Горби в пятно.
