Жбаном его прозвали (узнал я это позже) за анекдот про винцо, который он очень любил рассказывать. Тот самый про "смешайте в жбан". Ну, его все знают. Приходит новый русский в рестик, зовет сомелье, спрашивает:
— Какие у вас тут будут вина?
Ну, сомелье такой, конечно:
— Да рислинг, шеваль бланш, каберне совиньон, — ну и так далее, описывает их еще, короче. Новый русский смотрит на него, такой:
— Ага, ну понял тебя.
Сомелье, естественно, спрашивает его, что пить-то он будет. Новый русский думает, думает и выдает:
— А не знаю, не могу выбрать, все буду. Смешайте в жбан!
По-моему, не особенно-то и угарно. Ну, то есть, немного угарно, но не супер. Сеня же в этой шутке признал мать родную, потому что всякий раз встречал ее с той же радостью, что и первый.
Это хорошо, что Сеня в этой шутке нашел родную душу, потому что никакой другой родной души у него и не было — отказник был Сеня Жбан, в девичестве Коростылев (хотя кто его там знает).
В общем, с первого взгляда он мне понравился, я сразу понял: мировой мужик, с ним дело иметь можно. На шее у Сеньки была золотая цепочка, в утреннем свете она весело переливалась и предвещала скорое наступление лета.
Я сказал:
— Ну, проходи, гостем будешь.
— Ты как с начальством разговариваешь? — спросил он строго, но тут же смягчился. — Я тебе, кстати, пожрать принес.
— Да не обязательно было.
— И правда — не обязательно, но я принес.
Сенька-то по вене пускал, я это знаю. Со временем такое чутье образуется, сразу понимаешь, в теме человек или нет. Но при мне он до последнего с этим не палился, со мной не ставился. Я думаю, это у него был дисциплинарный момент, нечего со мной панибратствовать и показывать мне, что у нас одни слабости.
Сели мы пожрать, я нарезал-намазюкал бутеры с "Рамой" и баночной ветчиной, поставил старый ржавый чайник на плиту, ну, по закону гостеприимства, в общем, решил организовать завтрак.
— Короче, — говорил Сеня, жуя бутерброд. — Я тебя введу в курс дела по-быстрому. Ты у нас на точке живешь, тут типа притон, во! Понял? Сюда только знающие люди будут ходить, торчи уже, так что проблем не будет. Приносить часто будут вещи, твое дело брать их и продавать, или гнать нарколыг взашей, пускай сами продают. Но деньги у меня должны быть. С этим вообще шутить не стоит. Я на твоем месте был и знаю, сколько выходить должно.
— Не в такой же сложной экономической ситуации, — сказал я.
— Не умничай, — отрезал Сеня Жбан. — У них ситуации нет. Ширнуться захочется — пешком дойдут до капиталистического будущего.
Справедливость его слов зашкаливала, но я все равно сомневался в моих будущих торчах.
— Есть книги учета. Доходы все записываем. Я тебе и тетрадь принес.
Он достал из сумки толстую зеленую тетрадку, бухнул передо мной.
— Так и напиши "Книга доходов".
— А не палевно?
— А товар дома держать не палевно? Если уж примут, то тебе все равно не отмазаться. Книгу буду читать, все спрошу.
Был Сеня Жбан невероятным занудой.
Я кивнул, засовывая в рот половину бутерброда.
— Так, дальше. Ханка на твои нужды — это включено в расходы, из твоей зарплаты вычитается.
— Зарплаты? Серьезно?
— Твои отсюда будут во, — Сеня открыл тетрадь, достал из кармана барсетки ручку, щелкнул ей и написал цифру.
— Это процентов двадцать где-то. Зарплата плавающая, когда меньше, когда больше, но, чтоб примерно тебя сориентировать. Жилье у тебя есть, доза есть, а это все так, пожрать, девку снять.
На Сене был фиолетово-синий спортивный костюм, выглядел он, как самый пьющий на свете учитель физкультуры, да и выбрит был не слишком гладко, но потрясающей цепкости новой эпохи, вызывающей уважение, этого у него было не отнять.
— Только без глупостей, — сказал мне Сеня Жбан, отхерачив крышечку от пива о край стола. — Будешь приторговывать на стороне, я тебя закрою, без базара вообще.
— Да что ты, — я махнул рукой. — Человек я наивный, не боись.
— Из жалости им в долг не давай. Не вернут никогда. Живут, скотины, одним днем, сегодня проставился, а завтра — хоть трава не расти.
Уголки глаз у Сеньки Жбана слезились, словно у старушки, вечно воспаленные, вечно красные, с цитриновыми капельками на них, они делали Жбана необычайно лирическим героем.
— Понял, не дурак, — ответил я. — Никакой жалости. Пинать их не надо?
— А ты не ерничай, молодой человек, — сказал Сеня Жбан, оставив меня в легком удивлении от высокого стиля, на который он перешел. — Тем более, что ничего смешного тут нет. Вообще. А есть трагедия человеческой судьбы.
Сеня отхлебнул пива, взял еще бутерброд.
— Нам с тобой лучше друганами быть, — сказал он.
— Это без проблем. Я всем друг.
— Вот этого не надо. А то загрызут тебя, жалко будет.
Он потер глаза, снял слезки, не в том смысле, что ему уже меня жалко стало, а какая-то ж у него была болезнь глаз.
— Ханыч я привез, — сказал он, наблюдая за моей реакцией. Я постарался выглядеть как можно более разумным, в целом получилось.
— Ну и отлично.
Мы помолчали, я отпил пива и, спустя некоторое время, спросил:
— Слушай, а что случилось с моим коллегой?
