Сеня Жбан нахмурил брови, а потом вдруг улыбнулся мне.
— Ну! Выше нос! Все лучшее — впереди!
Видимо, ебало у меня было постное, раз я даже у такого серьезного воротилы, как Сеня Жбан, вызвал желание меня подбодрить.
В остальном ехали мы молча. Сеня все время тер нос, зрачки у него были привычно узкие. Я лезть на рожон не хотел, хотя любопытно было ужасно.
— Не особо ты зассал, — сказал вдруг Сеня.
— Пока держимся, — ответил я.
— Скорее даже скучаешь.
— Да не, просто грустный.
Огромная сила есть в том, что ты ебнутый, а? Он-то не знал, как я зассал в первый момент, даже представить себе не мог.
Сеня сказал:
— Работаешь ты хорошо.
Я ожидал какого-нибудь "но", только вот его не последовало. Даже наоборот, Сеня глянул на меня с уважением.
— Деньги всегда в срок, дела ведешь аккуратно, с людьми ладишь, и люди тебя любят. Это все важно.
Мне так приятно стало, аж по сердцу тепло разлилось. Человек, как мне говорили, нуждается в самореализации. Всегда приятно, когда твою работу хвалят, даже если она такая. И палачу приятно.
— Ну, да, — сказал я. — Стараюсь. Сервис, и все такое.
Моднявое заграничное слово «сервис» Сеня Жбан любил, оно его непременно радовало. Он засмеялся, заскалился.
— А то! Сервис, во!
Сеня отставил большой палец, ткнул его наугад в мою сторону, едва не впечатав мне в глаз. Нервный он был какой-то и даже немного печальный, а золотая цепь весело переливалась у него на шее, похожая на веревочку из летнего солнца.
Мы остановились позади какой-то кафешки, вывески я не видел, только толстые, сверкающие трубы воздухоочистителя в грязной стене, огромные помойки и бездомных котов.
— У меня для тебя есть премия, — сказал он. — Подарок.
— Да ладно? — спросил я недоверчиво.
— Прохладно, — сказал Сеня Жбан. Необходимость дарить мне подарки, видимо, его не радовала.
— День рожденья у меня уже прошел, — сказал я. — Я Овен, если что.
— А я Стрелец, — заржал Сеня Жбан. — Говорю же, это премия. Я, что за хорошую работу должен твой портрет на доске почета повесить?
Он вынул из бардачка пакетик с белым порошком. Я сразу понял — героин. Антоша Герыч со мной никогда не делился, в конце концов, я тоже не давал ему ханку бесплатно. Но мне всегда было любопытно, тем более, что Антоша о героине рассказывал только с восторгом, но мотивации моей на то, чтобы его достать, не хватало. А тут все само в руки!
Стекла у Сени в машине были тонированные, и я не боялся, что увидят меня с подозрительным белым порошком, рассматривал его, предвкушал, как любимую женщину.
Сеня сказал:
— Там шприц есть. И где-то минералка не газированная валяется. Сам справишься?
— А то. Тебе надо?
— Не. Только меньше сделай, понял? Это посильнее будет. Дай я сам покажу, сколько надо.
— А с чего такая щедрость? — спросил я с подозрением. Даже подумал: а вдруг там яд?
— С того, что я тобой доволен. Не хочешь — не надо, какие проблемы?
Но я хотел и еще как. Да и подарки — не отдарки, надо сказать.
Короче, такого со мной еще никогда не было. Вдарило, как от ханки, только во много раз сильнее. Я даже не думал, что бывает в мире такое счастье, все отболело, отступило, и тепло было теплее ханкиного и спокойствие — спокойнее. Я как будто вовсе перестал существовать секунд на тридцать, а это, как говорил Антоша, была та самая нирвана.
Я влюбился в это — в саму возможность несуществования хотя бы на короткий срок. А потом — тяга, и я взбодрился и успокоился одновременно. Кайф накатывал волнами, невероятно сильными, но захлебнуться я не боялся. Не, вообще не боялся, это ж такой восторг был. Я закрыл глаза и как будто заснул самым спокойным на земле сном, но стоило Сене сказать:
— Ну чего, дало? — и я тут же пришел в себя, быстро и без проблем, словно бы проспал восемь часов, ебнул кофейку, выкурил сигаретку и вышел в новый день. В этом идеальном состоянии между бодрствованием и сном я взглянул на Сеню Жбана и заулыбался.
— Уж не сахарок.
Жбан усмехнулся.
— А ты как думал? Хороша вещь! Наслаждайся!
Теперь он казался мне невероятно добродушным. Не в смысле у меня, как от клубной тащилки, возросла эмпатия, появилось доверие к людям, нет, просто Сеня правда изменился, все напряжение из него ушло, будто он тоже вмазался.
— Хороша вещь, — повторил я задумчиво, а потом снова закрыл глаза. Веки были такими теплыми. Настолько сильная тяга у меня была впервые, меня покачивало, словно на корабле, подташнивало, но самым приятным образом, как бы странно это ни звучало.
Сеня забрал у меня пакетик, выложил дорожку над приборной панелью и старательно ее снюхал, прям пылесосик. Секунд на десять он завис, потом приподнялся, левой ладонью неловко, обморочно смахнул крупиночки в правую и умылся ими, такой красавец, потом он откинулся назад, высоко запрокинул голову и засмеялся, гортаннее, хрипше обычного.
Так мы просидели, может, минут пятнадцать, я проваливался в теплое ничто и выныривал из него безупречный и ни о чем не беспокоящийся. В общем-то, мне было поебать, что Сеня Жбан скажет. Да и Сене было, видать, поебать, что говорить.
В какой-то момент мы все-таки вылезли из машины.
— А о чем разговор? — спросил я.
