— Не надо будет на хате целыми днями торчать, — продолжал он. — По клубам будешь тусить. Тебе, блин, двадцать четыре года, а ты целыми днями дома торчишь, как пердун старый. Это не жизнь. А тут мир поглядишь, с девками зажжешь нормальными, ну и вообще. Они тебя угощать будут, обожать тебя, чуть ли не поклоняться. Такой мир — ты этого в своем Суходрищенске еще не видел.
А что я, собственно, вообще в жизни видел? Запортаченные руки-ноги, окоченевших парней и девушек, захлебнувшихся в своей блевоте. В основном. Ну, если, во всяком случае, брать впечатления последних месяцев.
Сенька предлагал мне красивую картинку, очень. И чтоб дочки-сыночки коммерсов и политиканов, и салатики с креветками, и шампанское, и чтоб вообще красивая жизнь — ради этого я на многое был готов. Я имею в виду, мне хотелось. У меня не было ни одного повода отказываться, я не мог придумать его даже под героином, когда мозги были так свободны, а язык так хорошо развязан.
Ханыч — это серость, безысходность, сумерки сознания, я это уже начал понимать, а тут — волшебная пыль! Ханыч — пропахшие потом и блевотой квартиры, героин — модные клубы со жратвой, словно бы из французского фильма.
И в то же время, я знал, что отказаться не могу, и поэтому-то меня тянуло отказаться. Жбан явно не предлагал мне должность, он предлагал мне согласиться с должностью, на которой я окажусь в любом случае, а это немножко разные вещи, понимаете?
Кроме того, а в это я уже врубился, Жбан не просто так дал мне попробовать героин. Во-первых, под ним я виделся ему более сговорчивым, во-вторых, ханка после него вообще ни о чем, и я вынужден был бы пойти за героином. И как тут отказаться от предложения работать там, где он есть?
В общем, хорошо Жбанчик сработал, четко.
— А что ж с моими нарками будет?
С моей избушкой на курьих ножках в березовой чаще. С моими конченными студентами. С моими девками на часок. Даже с моим старым чайником. И с моим новым телевизором.
— Да что будет? Ничего не будет. Найдем человека на твое место. Уже, считай, нашли.
И я подумал, а у того-то человека выбор был? А у самого Сени Жбана когда-нибудь был выбор?
— По рукам? — спросил меня Жбан.
— Да ясен красен, — ответил я, и мы пожали друг другу руки.
Вечером Антоша Герыч обрадовался едва ли не больше моего.
— К тебе такой шанс в жизни плывет! Не упусти! Хоть бы они другого никого не нашли!
Антоша отложил какую-то брошюрку с краткими тезисами Блаватской и вперился в меня своим пустым, зеленым взглядом.
— Так да, — сказал я. — Мне тоже кажется, что расклад заебись выходит.
— А что приуныл?
— Да так, — сказал я, и Антоша не стал наседать. Он еще расспросил меня о приходе с тем же удовольствием, с каким старшие товарищи расспрашивают вчерашнего девственника о сексе, вспоминая свою собственную радость от первой женщины. Я рассказывал охотно, мне и самому хотелось уложить все это в голове, тем более, что героин в ней вообще-то плохо укладывается, это штука, которую, по сути, не проговоришь, вот почему вокруг нее такой ореол таинственности, на самом деле совершенно лишний.
А так-то о героине надо знать две вещи: он сделает тебя счастливым, а потом он сделает тебя несчастным. Вот и все, что нужно знать.
С моим, так сказать, выходным пособием, я сумел снять квартирку. То есть, реально, однушку. То же Выхино, конечно, но условия не сравнить. Натурально свой угол, никогда у меня такого не было, а тут вот. Дом свой на улице Молдагуловой я полюбил, а потом так никогда и не разлюбил, где бы ни оказывался дальше. Это было мое первое жилье, которое доставляло радость: чистенькое, теплое место. Еще и хозяйка попалась лапочка, очень терпеливая женщина за шаг до старости, которая лишний раз ко мне не заглядывала и приходила только за деньгами. А если бы заглядывала чаще, то знала бы, что я храню героин за ее сервантом. Но, и это правильно говорят, многие знания — многие печали.
Комната у меня была большая, и по утрам ее заливал свет не яркий, а какой-то нежный, словно для детей, как детский шампунь без слез, там. Мебели было минимальное количество, оттого чувствовался простор, но без неприкаянности, как на той моей квартире. И даже югославский сервант был, напоминавший мне о маме. Про мебель-то саму я уже мало помню, она хорошо пахла деревом, на ней остались от предыдущих жильцов разные прикольные царапинки, которые я рассматривал на тяге, но общая ее форма, общий вид как-то сейчас от меня ускользает. Все было тогда растворено в этом свете, может, я долбал много, а, может, просто заканчивалось лето, и солнце становилось по-осеннему особенным, пронзительным, и все было в его остывающей красоте. Ну, не знаю, короче, как-то так.
А как хороши там были рассветы — кроваво-красные восходы, синие дымки за кружевными занавесками. И, ух ты, настоящая кровать, просторная, с деревянным изголовьем, которое можно было гладить в часы бессонницы.
