И иногда я даже подсказывал им, где ее взять. Добро это или зло? А хер разберет. Тогда не до добра мне было и не до зла. Такой был моя жалость.
Это ханка ассоциировалась у меня с ломками, с мучительными кумарами, героин же — с тощими, вкусно пахнущими "Живанши" и "Дольче Габбана", всегда влажными девочками, которых я драл в туалете. Разводить их было не сложно, принцессы давали всем, истинная демократия. У меня было прекрасное ощущение, когда я их драл: вот дочка человека, который рулит миллионами, а, может, и миллиардами, пищит подо мной белочкой, ну разве это не вдохновляет? Думаю, втайне я все равно остался коммунистом — мне нравится, когда кто-то бедный ебет кого-то богатого.
Ну и вообще, в клубасах, в общем и целом, тусовались благополучные, далеко не конченные люди. Невозможно было представить их с запортаченными венами, тупыми, лишенными эмоций лицами и гниющими зубами. Это все с ними случилось, но потом, попозже. А тогда феи и маленькие принцы под герычем отжигали не по-детски, расслабленные, почти степенные, обаятельные, не то что объебошенные экстази и польскими спидами торчилы.
Конечно, я понимал, что убиваю их. Я же не идиот. Когда была ханка, я убеждал себя, что не подсаживаю на нее людей, я продаю им то, в чем они нуждаются, без чего им будет плохо — вот и все, не я их толкнул на эту дорожку. Но этот горизонт "я бы никогда", он постоянно откладывается, как и настоящий горизонт, и его никак не достичь.
Тут я уже убеждал себя, что ребятки они богатые, если им будет надо, они слезут. У них будет все: любящие родители, дорогие рехабы, швейцарские витаминчики. Ну, кроме тех, чьи папаши прогорят, этих любезно примет в свои объятия гражданка ханка. Но это жизнь, играй или проиграешь. Это же из какого-то фильма, да? Или из рекламы? А, неважно. Как "голосуй или проиграешь", но тогда до этого было еще далеко.
В общем-то, ну, я думал, что они сами виноваты, что всегда можно отказаться. Очень легко так думать, особенно, если сам когда-то не отказался. Мол, я дурак, и вы все дураки, смотрите, какая у нас демократия, понимаешь. Корабль дураков, и куда он плывет?
Я убеждал себя в том, что это мне не ханковые сироты, от которых все уже отказались, но мне всегда навязчиво вспоминались три моих студентика, из которых один уже умер, а двое совсем изменились, стали тощие, грязные, незнакомые, проколотые.
Но героин, думал я, это ведь другое. Это чистая магия. Волшебство. В чем-то оно так и было, просто волшебство это не всегда добрая штука.
Чем больше у меня появлялось бабла, тем сильнее мне хотелось возместить матери понесенные убытки. Не то чтоб я воспылал к ней особенной любовью, но мне было мать жалко. Все ж таки семейная ценность, украшения ее радовали, она ими гордилась.
Эта мысль меня никак не оставляла, и однажды, когда я, снулый и ошалевший, вылез из клуба на Божий свет, сожрал три шаурмы и похерачил домой, мне пришла в голову отличная идея. Я нашел первый попавшийся ювелирный, благо, в центре они появлялись как грибы после дождя, но он предсказуемо был закрыт. Я сел возле него, стал ждать и не заметил, как уснул. Проснулся от весьма болезненного пинка каблучком.
— Эй, вали отсюда! Я сейчас ментов позову!
На меня смотрела расфуфыренная, с вечерним начесом девица в строгом брючном костюме. На ее бейджике значилось: "Наташа".
Я сказал:
— Мне кольцо купить надо, маме.
Она вскинула бровь, потом засмеялась.
— Серьезно?
— А то, — сказал я и достал пачку купюр. Она тут же изменилась в лице. Не сказала какого-нибудь фильмового "прошу прощения, сэр", а просто молча открыла передо мной дверь магазина.
А я подумал, что это самое лучшее место на земле, ну серьезно. Там было такое сияние и сверкание, как в раю. Я так влюбился в золото, почти как в героин, до слез просто. Никогда в жизни я еще не видел ничего красивее, все так переливалось, и свет играл во всем, и я удивлялся, как ребенок, всему-всему. Золото меня зачаровывало, я мог смотреть на него часами, на то, как свет скользит по нему, на свое смутное отражение, и вообще есть в золоте какая-то сила. Радость от обладания им, словно радость всех твоих предков разом, всех древних людей, одержимых блескучками, одевавших в них своих царей и всяких языческих богов.
И сразу ты сам хоть немножко, но царь, даже если совсем не царь.
Я сказал Наташе-хамке:
— Матери нужно что-то с рубином, ты поищи, я в бабских украшениях не разбираюсь.
И пошел я шариться, и все было так красиво, и все мне хотелось потрогать, и я с детства такого не испытывал. В последний раз, может, лет в пять, в "Детском мире", но мать меня там отпиздила.
Это было, кроме того, очень возвышенное чувство, магическое притяжение.
Я люблю золото, я люблю бриллианты, и, если Снарк существует, то у него должен быть хвост из золота и глаза из бриллиантов. Ну, сами понимаете, почему — это мечта.
