У него было неприятное, в отбивную отхераченное на ринге лицо, хриплый, всегда раздраженный голос, словно Олега постоянно кумарило. Спрашивал он жестко и за все, наркоманов ненавидел лютой ненавистью, и мне так и сказал:
— Будешь рыпаться и свое мутить, я тебя обломаю, больно будет.
— Да не проблема, — сказал я. — Я не мутный, все нормально.
И тут он мне врезал. Да так, что зуб выбил, сучара этакая. Отличный, хорошо поставленный, по-настоящему боксерский был удар. Российский спорт многое потерял.
— Разговаривать будешь, — сказал он. — Когда я тебе разрешу, понял меня?
После этого Олег Боксер сплюнул густую слюну мне под ноги, прямо в капли моей крови. Выплевывая зуб, я заметил у него под моднявым малиновым пиджаком кобуру с волыной, ну и тут же старательно закивал. Не вопрос, конечно, коль такое дело, ни звука от меня не услышишь.
Ну, мы по-быстрому сговорились (говорил, в основном, он), и Олег Боксер меня отпустил с товаром.
— Все запомнил? — спросил он.
Ну-ну, это у тебя, боксера, с памятью проблемы, подумал я, а Вася нормальный. Но, по итогам, я только кивнул, вспомнив о волыне у него в кобуре. Пошел было в коридор (принимал он меня на квартире, не на своей, конечно), и тут услышал выстрел, отшатнулся в сторону и увидел аккуратненькую дырочку в дверном косяке.
Я обернулся. Олег Боксер стоял с пистолетом и криво, ебануто улыбался. Псих, бля, подумал я, кто просто так стреляет-то в человека?! Человека не жалко, так соседей пожалей!
— Это чтоб лучше тебе запомнилось, — рявкнул он. — Вон пошел!
А я смотрел в бесконечно черное и унылое, как смерть, дуло пистолета, вообще не соображая ничего. Ну, вернее, сообразил я только одно — пора валить, пока Олега Боксера очередная шиза не хватила.
Уже на улице я осознал, что это на меня впервые направили пистолет. И вряд ли в последний раз. Вот так вот.
Короче, Боксер был сука, и я его сразу возненавидел, и сразу понял всех тех людей, которые желают мучительной смерти своему начальству. Даже подумал: вот бы раздобыть его фотографию и попялиться на нее колдовскими глазами. Может, на этот раз сработает, если не буду представлять, как в Иннку пихаю.
Что касается работы, то это был атас, такого я никогда не видел: ни таких денег, ни таких мест. Я в своем Заречном и представить не мог, что есть такое на нашей планете.
Пасся я то в одном клубасе, то в другом, на все мне давал отмашку Олег ебаный. Там были какие-то их разборки, от которых зависело, где я могу торговать. И, судя по всему, дела шли хорошо, потому что клубы становились все более крутецкими и располагались все ближе к центру. От убогих танцулек окраин, где отжигали четкие пацаны, я за пару недель продвинулся, как и обещал Сеня, в самый сладкий кусок Москвы.
И охренел от всего, надо сказать, изрядно. То есть, со временем тогдашний, ну, например, "Арлекино" стал казаться мне убогим, но тогда это было что-то с чем-то. Все правда про волшебство — оно было, в сине-фиолетовом свете, заливавшем зал, извивались жаркие тени, отовсюду крики, визги, и духота превращает все в сон. Пахло потом, сигаретным дымом, бухлом и чем-то еще, присущим только клубу, сложно даже объяснить.
Первым делом я шалел от того, как шарашило меня по всем пяти органам чувств: громкая, до сердца пробирающая музыка, ритмичная и невероятно тупая, тогда все гасились под развеселую электронщину, яркий, мигающий, рассеянный свет, словно на другой планете, запахи невероятной интенсивности, чужие разгоряченные тела, соприкасающиеся с моим таким же.
Отчасти тусоваться в клубе — мучение, в том смысле, что это абсолютно точно перегрузка всего тебя, и поэтому, когда выберешься, допустим, в сортир или на улочку, все становится таким плывущим, нереальным, как, например, если внезапно отпускает боль.
Люди-суки часам к двум так накуривали клуб, что никто вообще ничего не соображал.
Не, ну роскоши тогда еще не хватало, зато рейверского отрыва, абсолютного, какого-то дикого, похожего на затянувшийся оргазм — вот его было море. Люди не стеснялись быть животными, казалось, отвернешься на секунду, а эти все уже на четвереньках будут ползать, лаять и ебаться. Никто ничего не стеснялся, в туалетах раковины все были в белых крупинках разнообразных порошков, таблеток жрали, как в больничке. Я и сам пробовал закидываться разными быстрыми, но мне уже не пошло.
Люди были добрые, потому что удолбанные, и безумно смешные: эти сведенные челюсти, потные лбы и выпученные глаза я не забуду никогда.
А те бабы, дававшие за достаточно пристальный взгляд? Были ж времена.
А какие коктейли подавали, разноцветные аж — это все тогда было экзотикой, хоть гуаши туда плесни — выпьют и еще попросят. Бухлище вообще чем ближе к центру, тем становилось роскошнее. На окраинах могли бы и стекломойку пить, главное, чтоб по шарам давало, но золотая молодежь, моя основная, в память о Сеньке Жбане, целевая аудитория, ценила прежде всего пафосячку всякую.
