– А как тебе такая версия? – спросила она неожиданно густым, бархатным, сочным, почти мужским – и в то же время не мужским голосом. – Всем нравится. Хотя многих и отпугивает. Один из моих любимых персонажей. Смотри, какое дивное контральто? Сам наслушаться не могу, так и переливается, и в груди что-то вибрирует слегка.
Спасский весь изъерзался – Эмиль и не подозревал, что с недавнего времени постоянно подбрасывает ему янтарные плоды познания. Хотя, может быть, и подозревал, и даже точно знал – вот как наслаждался его замешательством, усмехался, приоткрывая алые губы почти зазывно. Ну да ладно, будет честными, без всякого «почти».
– Вот, значит, какова твоя роль, – собравшись наконец, выдавил Антон. – Впечатляет. Но, может быть, ты скажешь мне, как все-таки можно менять пространство?
– Да ты сам знаешь, – рассмеялась рыжеволосая красотка и обмахнулась невесть откуда взявшимся черным кружевным веером с алыми цветами. – Можешь вообразить любые предметы, любой пейзаж. Только не слишком агрессивный, не надо мне тут войны. И вообще, не сильно экспериментируй с пространством. А то удирать придется. Все эти туристы моментально станут покруче стаи зомби.
– Почему?
– Агрессию почувствуют. Тебя почувствуют, а ты здесь, дорогой мой, все-таки чужеродный элемент. Не порождение моего сознания и даже бессознательного. Ты здесь сам по себе, и проекции могут тебя убить. Сожрать. Затоптать. Да что угодно могут. Здесь сплошные сюрпризы.
Антон пожал плечами, огляделся и через секунду уже обмахивался точно таким же, как в руках у Эмиля, черным веером.
– Хорошо, – улыбнулся имитатор. – Дальше…
Еще пару минут спустя лодка была доверху заполнена яблоками, клетками с поющими канарейками, старинными безделушками и даже кошмарными золотыми чашками из бабушкиного сервиза. Поверх всего этого безобразия лежала огромная фарфоровая кукла с грустным лицом в пышном полосатом платье и черном парике буклями, которую Антон однажды видел у бабушки на старом бюро. Гондольер размеренно греб, не обращая внимания на заполонившие лодку предметы, и вот только тут Антон почувствовал некую неестественность и даже жутковатость происходящего.
Они снова завернули за угол, и тут Эмиль широко открыл глаза, моментально вернув собственный облик: прямо на них двигалась вполне узнаваемая ими обоими башня, только уместна она была в венецианском пейзаже так же, как арабский рынок посреди льдов Антарктиды. Это была башня из красного кирпича, втиснутая в груду болезненно-бледно-желтых домов с прямоугольными зарешеченными окнами, испещренная белыми знаками, которые складывались в ромбовидные узоры. На самом деле, если приглядеться, можно было понять, что таким образом большинство кирпичей, из которых состоит башня, пронумеровано. Башня была приплюснута сверху остроугольной жестяной крышей, дверей и окон не имела и выглядела довольно мрачно.
– Я смотрю, ты неравнодушен к городским легендам, да, Тони? – спросил Эмиль и незаметно оглянулся по сторонам. – Однако я не сказал бы, что это очень уж плавное изменение пейзажа.
– Люблю все странное, – не слушая его, ответил Спасский, любовно разглядывая корявое красное сооружение посреди сияющих вод. – Люди, которые селились здесь, загадочным образом богатели… или обретали славу… или любящую семью… Есть легенда о маленьком мальчике, который остался сиротой и бродяжничал по этому кварталу. Его мать умерла от побоев пьющего отца, а самого алкаша-папеньку задавило телегой. Сирота боялся приюта и рано или поздно, конечно, замерз бы, но именно здесь, около Башни Грифонов, к нему подошел какой-то богач и забрал к себе жить, усыновил и сделал своим наследником. Еще считается, что именно в этом месте аптекарем Пелем, известным алхимиком, была найдена формула счастья, которую и охраняют живущие в башне грифоны. Грифоны боятся солнца, поэтому днем скрываются в башне, а по ночам невидимыми летают над городом, бросая свои тени на дома Квартала аптекарей... А вот эти белые цифры якобы выстраиваются в тот самый код счастья, если их правильно прочитать. Как бы там ни было, код мне прочитать не удалось, но зато именно здесь я встретил Софью. Она тоже любила Башню Грифонов.
– Тони… Черт побери, – как-то устало сказал Эмиль, и тут Спасский отчетливо увидел Софью, стоявшую у башни и вдумчиво обозревавшую ее расписные стены. На этот раз на ней не было ни дивного зеленого платья, ни элегантной шляпы, да и кольцо не сверкало у нее на пальце, – она была в простом белом хлопковом сарафане, как и в первую свою встречу со Спасским несколько лет назад. Она обернулась и пристально посмотрела на мужа, приложив ко лбу ладонь и заслоняя ей глаза от яркого солнца.
