Впрочем, глаза скоро привыкли, и он понял, что в помещении, где они оказались, вовсе не так темно – здесь просто царил полумрак. И были это не трущобы, как сначала опасался Спасский, а вполне приличная большая комната, даже зала, заставленная столиками и удобными креслами. На стенах висели картины, смутно угадывавшиеся в здешнем тусклом освещении, а само освещение создавалось небольшими лампами, которые висели над столами. Присутствовали здесь и посетители, молчаливо поглощавшие алкоголь, кофе и еду, читавшие желтоватые газеты; все, как на подбор, – в темных одеждах, все – весьма солидного вида.
– Джентльменский клуб, – шепнул на ухо Том, ловко щелкнул пальцами, и тут же перед ними материализовался метрдотель, спросил скорее позой и глазами, чем вслух, чего же господа изволят.
Что ответил Том, да и отвечал ли он вообще, Спасский не помнил, только спустя несколько секунд обнаружил себя сидящим за одним из столиков в вишнево-красном кожаном кресле, с огромной салфеткой на коленях. Прямо перед ним что-то дымилось на больших блюдах, тут же стояли чайники, чашки и сливочники.
– Классика, – довольно провозгласил Том, заправляя салфетку за воротник и с видимым наслаждением взирая на еду. – Кофе с цикорием, пирог с угрем и мясной пудинг. И, конечно, мороженое!
– Мы будем ужинать здесь? – осторожно спросил Спасский.
– Почему нет? – спросил Том и ловко отрезал кусок чего-то, а потом так же ловко перенес его к себе на тарелку. – Познакомься с пудингом, будь верен традициям.
Спасский кисло последовал его примеру. Кофе с цикорием на вкус оказался редкой гадостью, а вот пудинг и вправду был ничего, но кусок в горло почему-то не лез. Антон пару раз поймал себя на мысли, что полностью забыл, что они находятся во сне, и это его сильно напугало. Обычно на периферии сознания это знание маячило всегда. Но, видимо, пример Тома, который с таким жаром отдавался сонной реальности, заражал его даже больше, чем надо. Внутри разгорался огонь, как от выпитого, в животе сворачивался озноб, а в теле все сильнее нарастала какая-то томная слабость.
Немного погодя официант с зализанными назад волосами принес виски, гадко улыбнулся, оглядев Антона, и тут же растворился в воздухе.
– Что мы здесь делаем? – снова нервно спросил Антон.
– Тони, расслабься, – поморщился Том. – Тебе было скучно, ты хотел развлечься, вот я и развлекаю. Я тебе хочу многое здесь показать. Например, канатоходца! Ты не представляешь, какое это великолепное зрелище – я его увидел на рисунках в старых книгах: мальчик отважно переходит Темзу по канату! Гибкий, как лоза, бесстрашный, как львенок!
Антон невольно задержал дыхание, глядя, как горит лицо Тома, как оно преображается, всегда раньше такое бесстрастное. А сейчас эмоции скользили по нему непрерывно, как пляшущие отблески бушующего пламени.
– Ну, хорошо, – медленно согласился он. – Будем развлекаться.
С этого момента его охватило какое-то вовсе диковинное ощущение: он сознавал, что все вокруг происходит точно во сне, но при этом забыл, что изначально спит. Скорее это было, как бывает иногда в реальности: действительность так фантастична, что кажется – ты будто бы плывешь, и все действия твои оправданы какой-то иной, не человеческой, логикой.
Поэтому Спасский вовсе не противился, когда Том поднялся из-за стола, взял его за руку, кивнул все так же гадко ухмылявшемуся официанту, и тот нажал на что-то незаметное в стене, так что среди расшитого вензелями зеленого штока прорезался дверной проем, куда Антон шагнул, как в черную воду, как в жидкий прохладный угольного цвета шелк.
Теперь он сидел на краешке какого-то большого прямоугольного стола темного дерева и завороженно смотрел, как Том небрежно сбрасывает свое узкое черное, не по здешней моде, пальто, как подходит к нему и начинает развязывать его шарф, расстегивать рубашку, не говоря ни слова и только маслянисто улыбаясь. Спасский хотел что-то сказать, но не смог, не смог воспротивиться, даже когда его опрокинули на стол, только судорожно вцепился в край столешницы. Опрокинули животом вниз, и, хоть Антон не был привязан, чувствовал себя именно так – привязанным. Только на Тома не мог не смотреть, сразу же обернулся. И замер.
Том улыбался так, что в животе все скрутилось в тугой узел, и на какой-то момент Спасский всерьез испугался, что обмочится или в обморок уплывет. «Нет, – подумал он, и уже угасавший разум его корчился, как тот угорь на сковороде, которого клали в пирог. – Нет! Или да? Или да?!» Губы у него совсем пересохли, бедра дрожали, и плечи дрожали, животу было холодно от дерева (когда он успел оказаться обнаженным почти полностью?), но он не в силах был отвести взгляд от того, как Том любовно поглаживает ручку хлыста. И смотрит, смотрит, смотрит на Антона, как на только что подаренную игрушку.
