– Артур всегда был парнем с фантазией, – поддел Том, и Эмиль скривился. – Но эти кинжалы ничего нам не дают, он мог бы и топором первобытным кинуть, и волшебной палочкой вас на атомы разнести. Меня волнует другое: он, выходит, видел Тони?
– Да, – кивнул Эмиль и сжал челюсти.
– Вот чертов сукин сын! Как же его занесло?
– Очевидно, у него по городу развешены камеры. В Центре – точно, но и на платформах Внешнего края тоже. Засек. Заинтересовался. Пока не понял, но… Когда-нибудь поймет.
– А, может быть, наш загадочный Каллахан бывает в городе собственной персоной?
– Вряд ли, – сразу отмел эту мысль Эмиль. – Зачем ему это, он и так все прекрасно контролирует. Кроме камер, думаю, у него и так везде есть глаза и уши. Вполне, так сказать, живые.
– Думаешь, он не бывает во дворце? Думаешь, наш министр не ведет двойной игры? А королева? А лорд Кавендиш?
– Меня в это никто не посвящал, Том, – процедил Эмиль сквозь зубы. – Я подозреваю, что правая рука вообще не подозревает, что делает левая.
– А раньше… раньше Артур разве не наведывался к тебе во сны? – вкрадчиво спросил Том.
– Нет, – отрезал Эмиль. – Никогда.
– Странно, ведь вы были такими близкими друзьями.
– Смотри, не отравись своим же ядом, дорогуша, – ощерился Эмиль.
Антон мотнул головой и вышел из комнаты.
***
Утро было никакое: окна как будто залепили серым полотном, таким, из которого часто делают задники в фотостудиях. Небо сливалось с землей, из-за дождя толком даже не было видно домов на другой стороне улицы. Казалось, водная масса, беспрерывным потоком лившаяся сверху, заглушила все городские звуки, погрузив дом Имса в почти абсолютную тишину.
Галерея, по которой Имс направлялся к комнате Антона, была совсем темной. На стенах, в тяжелых вызолоченных портретных рамах, едва проглядывали лица Имсовых предков. Имс ненавидел ранние подъемы, терпеть не мог утра, с глухой убежденностью считая, что утро добрым быть не может по определению. Поэтому все его сейчас слегка подбешивало, и даже две чашки убойного по крепости кофе, выпитые в столовой в компании визуального планшета, не принесли обычного удовольствия. В доме было тихо, как в гробу, MI, с интуицией более тонкой, чем у живых людей, затаился где-то в своих цифровых недрах. Имс с большим наслаждением пнул бы что-то вроде корзинки для бумаг, но в галерее ничего такого не было предусмотрено, и поэтому он просто пошел дальше, к тому крылу, где поселили Спасского, для развлечения представляя себе, как родня на портретах смотрит ему вслед.
Потом мысли его перескочили на другую картину: длинные, сливочного оттенка ноги с наливавшимися синяками, оголенное предплечье и почти медные на фоне белых простыней кудри. Том распластался по всей немаленькой кровати, не успел Имс встать, раскинулся звездой и обмотался простынями – и при всем этом даже не проснулся, демонстрируя отличную солдатскую выучку: уметь спать при любых обстоятельствах, хоть стоя, хоть сидя, хоть повиснув на стропах парашюта (было такое один раз, Имс сам его тогда с дерева снимал). В хмуром сегодняшнем утре была все же приличная ложка меда – зарвавшемуся напарнику вчера досталось прилично. Имс вышел из себя, и Тому досталось и за самоуправство, и за беспечность, и за резко повысившееся за последнее время количество провокаций, а рука у Имса была тяжелая.
О том, что он вчера вполне сознательно спустил себя с поводка, Имс ничуть не жалел. И, несмотря на синяки Тома и собственное распухшее ухо, ему бы даже и в голову не пришло извиняться – и это, кстати, было весьма ценное качество отношений с Томом. Перед ним никогда не нужно было извиняться. И объясняться с ним тоже никогда не было нужно.
Пар они оба спустили небыстро: сначала как следует поорали друг на друга в библиотеке, потом колотили друг друга в спортзале, и колотили по-настоящему, без поблажек, в полную силу. А потом измотали друг друга до полного бессилия в Имсовой спальне. На той самой двухсотлетней кровати, увенчанной внушительным бархатным балдахином цвета свежей крови, сплошь расшитым герцогскими гербами, где рождались, умирали и занимались всем остальным десятки поколений Норфолков.
Лондонский дом Имса был выстроен и отделан еще в XVIII веке, к счастью, мало пострадал во время катастроф, и Имс полагал, что аристократические стати Тома отлично смотрятся в барочных интерьерах. А то, что Том вел себя иногда, как последняя сука, Имс в глубине души находил нормальным. Искать неизбитые пути для борьбы со сплином – это было очень по-английски. Имс последнее время часто отсутствовал, работы у самого Тома было выше головы – ничего удивительного, что он слегка отпустил тормоза.
