Все так же не было слышно ни голосов людей на пляже, ни чаек над водою. Все так же. Кроме того, что теперь он не слышал и собственного дыхания. Расправив руки и смиренно пойдя ко дну он видел только солнце с глубины десяти метров. Ближе ко дну глаза все медленнее и медленнее стали закатываться, а переставшие качать воздух легкие заставляли его тело ломаться в конвульсиях от боли. Руки обхватив горло сживали его так, что в этот миг их бы никто не смог разомкнуть.
«Все? Я умираю? Вот так? Лайла… Дочка… Доч………………….»
Пиренейский полуостров.
Испания. Мадрид.
Наши дни.
Альваро уже выпил тринадцать чашек различных напитков: гляссе, каппучино, кофе, моккачно и еще парочку, названия которых он вообще слышал впервые в жизни.
«Я пью, пью, а оно все не заканчивается. Кто сдохнет первым: я или этот кофейный аппарат?».
«Боже, кто придумал поставить кофейный аппарат в родильном отделении?» – вскрикнул он на весь этаж. Туда сюда шнырявшие работники госпиталя и такие же как он отцы-бедолаги остановились на секунду, посмотрели на «психа» издавшего этот вопль и продолжили движения дальше. Альваро поняв, что чуточку перегнул палку, немного погодя, но все таким же уверенным голосом продолжил: «Я ж лопну сейчас! И в моей смерти будете виновны вы все! А кто ж еще? Споили, лопнули и похоронили! Засранцы!». Последнее слово он произнес про себя, так как понимал, что никто из очевидцев его «маленькой истерии» невиноват, в том, что его жена забеременела от него и сейчас лежит за стенкой в родильном отделении Мадридского Родильного Госпиталя.
«Ааальвааарооо! Я убью тебя, скотина! Мне тут итак хреново! Я рожаю, скотина ты такая! Дай мне родить хоть спокойно!» – услышал он из-за стены истеричный голос своей супруги.
«Значит она тоже все слышала» – подумал он. «Уфффф. Ну и достанется же мне. Хотя, чего уж тут – родит, все забудется. Родила бы.». Так он не переживал никогда в своей жизни. «Я даже когда сам рождался так не нервничал».
Шел уже 3 час родов.
«Ох, если это будет мальчик! О, только бы это был мальчик! Никаких девочек! Никаких! Хватает одной истерички! Я таки представляю свою жизнь в окружении большой и маленькой истеричек».
Крики за стеной все увеличивались и увеличивались и уже было сложно разобрать в этих «женских воплях счастья» вопли своей жены.
«Ааальвааарооо, сукины ты сын, где ты, мне плохо???». «Вооот, это точно моя жена. И даже если бы она не выкрикнула моего имени, я бы узнал ее».
Из-за угла показался врач, высокая брюнетка с тусклыми, карими глазами.
– Вы Альваро?
– Так точно. Я.
– Мерседес просила передать вам две новости: первая – вы сукин сын, вторая-она вас очень любит и просит вас не обижаться на нее, если она родит девочку.
– Да что вы такое говорите! Конечно же я буду рад и девочки в том числе. Может быть даже больше, чем мальчику! – про себя подумал: «Ага. Щаззз. Только выйди и скажи мне, что у меня будет девочка! Я ее обратно засуну!».
– Ну отлично. Роды не очень легкие. Я даже сперва опасалась за жизнь ребенка, но сейчас же думаю, что все пройдет нормально. Молитесь. Рожать не так приятно, как вы можете себе представить.
«А может ребенок уже родился и это девочка и она по просьбе Мерседес вышла меня подготовить? Ох засранки! Ну я им устрою! Так нет же: вон моя еще кричит. Значит еще не родила. Может кофе попить еще? Думаю чашек двадцать пять в меня еще влезет. Да, определенно влезет. Итак, где мой лучший друг сегодняшний – кофейный аппарат? Стоп, а деньги еще остались? Я ж всю мелочь ему впихал. Почему так тихо? Я не слышу криков. Что происходит?» – думал он.
Из-за угла появилась врач и неся на руках младенца произнесла: «Поздравляю – у вас девочка!»
«Девочка?» – он взял ее на руки. «Девочка? Господи, какая же она красавица! Радость моя! Радость моя!»
Раздался первый звук. Это был первый детский крик Адели.
Она открыла глазки.
Скандинавский полуостров.
Норвегия.
Год 1973.
Ларс прожил очень долгую жизнь. Жизнь полную всего самого интересного и трагичного, что только мог пережить человек его профессии. Он был пожарником. Да таким, о котором вся пожарная часть слагала легенды. Мало кто мог похвастаться семнадцатью спасенными жизнями. Во всем Осло – только он. Чего он, кстати, никогда не делал. Он не любил рассказывать о том, что могло зародить хоть малейший росточек зависти в душе его слушателей. Поэтому он говорил охотно обо всем на свете кроме работы.
После похорон жены он стал как-то особенно замкнут в себе и толи от осознания приближения собственного конца, толи от недостатка общения, которое он острее ощутил после кончины Евы, он все чаще стал вспоминать тех людей, что сейчас живы только благодаря ему. Он помнил цвет глаз каждого, каждого из тех, что он выносил на своих руках из горящих домов.
